Мы жизнь тасуем, как колоду карт

И сами делаем расклад,

А вот как сложиться пасьянс

Никто не волен знать из нас.

О-о-о-й-й-й, что ж меня так трясет то, а? А-а-а-ж зуб на зуб не попадает! Ну зима, так не холодно же, всего-то минус два от силы, да и солнышко светит. А снег блестит, сверкает на солнышке — красота! А снега за городом много-то как. Что ж меня трясет то так? Замерзла что ли? Да не должна бы, вроде одета тепло, пусть не натуральная, но все же дубленка. А может похмельный синдром? А от чего? Вчера все в меру было. А люди гуляют, веселятся, Новый Год все-таки. А ты, Витек, зря так. Умереть в новогоднюю ночь – это по крайней мере не порядочно. Устроил своим домашним праздник, нечего сказать. Э-э-эх! Им то теперь каждый новый год не в радость будет, только будут тебя поминать. Хорошо, что тётя Зина, мама твоя, не дожила до этого, а то бы не выдержала горя такого, так и легла бы с тобой рядом, с сыночком своим любимым. Так и ушла она с этого света, на меня обиженная, во всех твоих несчастьях и пьянках меня виня. Вот, дескать, вышла бы я за тебя замуж, и не был бы ты таким никчемным. Ох не знаю, не знаю. В одном уверена точно, если бы была твоей женой, была бы постоянно битая и затраханная в доску. Но как не крути, правы были твои родные, предала я тебя, что и говорить. И тебя и их, не смотря на то, что были причины. Предала и все тут…

Ох, какие у них были глаза, сколько в них было боли, недоумения, обиды, когда они увидели меня с Юркой. Мне бы подойти к ним, объяснить. А так, что они обо мне подумали. А все правильно и подумали. И нечего оправдываться тут. Да и что бы я им объяснила, что сломалось что-то, что твои письма стали холодными, редкими и не было уже в них страсти, трепета, любви и т.д. и т.п. А здесь 18 лет, сердце просит чего-то большого, светлого, теплого, стихов, отношений, да что и говорить… Девушка созрела…

Да, угораздило же тебя, Витек, в такой праздник помереть. Тебе то что, отгулял, отплясал, заснул и умер. А папе как твоему, а сестрам? О них ты как всегда, не подумал. Смотреть на них больно. Стоят, прижались друг к другу, несчастные, потерянные. Дядя Вася пытается изо всех сил держать себя в руках. Хороший дядечка, твой папа, Витек, мудрый, понимающий. Он единственный, кто ни в чем меня не обвинял никогда. А как он тебя любил, как переживал за тебя. Все делал, чтобы ты стал нормальным человеком, а ты! И называл тебя, только полным именем, «Виктор», и никак иначе. Очень тебя он любил. Ты для него был смыслом всей жизни. А чего теперь? Эх, не хорошо ты поступил, Витек, не хорошо. А Валя, как всегда на посту, сквозь слезы блюдит, все ли идет по плану. Такое уж жизненное кредо у твоей старшей сестры. «Порядок должен быть во всем». И непременно у всех! Наверное, это её призвание. Совершенно искренне он хочет всем на свете добра, благополучия, счастья. И считает своей миссией всем на свете помогать осчастливиться. Нет, это не самое плохое из маний. Но! Не может всем на свете быть хорошо. Ведь если где-то прибывает, значит, где-то настолько же убывает. Это закон такой! Так может лучшая помощь людям – это просто не вмешиваться в их жизнь. А? Вот и в нашем случае, не сведи она тебя с Таней в далекой Сегеже, может и не сломалось бы у нас с тобой. Нет, я ее не Веню. Я понимаю, она хотела, как лучше для тебя. Она же не знала, что у нас была «любовь до гроба…». Она же не читала моих писем к тебе. Ах, какие это были письма! Я писала каждый день, иногда даже в стихах. Нет, не письма это были – песни! Песни любви, теплоты, нежности – лебединые песни… Она же об этом не знала. Она хотела устроить тебе жизнь, на правах старшей сестры. Валентина хотела, чтобы у тебя была благонадежная жена. А кто может быть более надежной, чем обиженная природой девочка. Ну, кому она нужна, куда она денется со своей «волчьей пастью»? Вот так, наверное, думал Валя, и еще, наверное, думал, что будет тебя Таня любить и обожать, нарожает тебе детишек, и будете вы ей благодарны во веки веков. А что получилось! Только и выполнилось из задуманного, это то, что родила тебе Танюшка двух прелестных ребятишек: сыночка Васеньку и доченьку Сашеньку. Да не захотелось тебе, Витек, жить в любви и согласии с женой своей и воспитывать детишек своих, радуясь первым словечкам, первым шажкам. Переживать за них, вести душеспасительные беседы: по поводу первой затяжки, первому глоту спиртного, первому не приходу домой ночевать. Именно первому, потому что во второй раз уже не страшно, уже привычно, уже ничего не поделаешь! Да нет, не этого ты не хотел. Ты не хотел жить вдалеке от мамы. Я тебя понимаю. Но поняли ли тебя твои дети?

Ах, Валя, Валя! Из-за одного твоего доброго поступка пострадало куча народу! И все же я безгранично благодарна тебе, Валентина, за твою ко мне терпимость, за науку, за те счастливые часы, которые ты подарила мне и Витьке уже потом. Лучше позже, чем никогда. И искренне сочувствую тебе за то, что не все в жизни у тебя складывалось гладко. Да и сейчас. Как бы ты не убеждала всех и себя, в том числе, что все прекрасно, видно не вооруженным глазом, что далеко не все лучезарно, как тебе хотелось бы. Интересно все-таки получается. У ваших родителей семейная жизнь сложилась очень удачно. Прожили долгую, счастливую жизнь, в любви и согласии. А у вас ничего не сложилось. Еще раз убеждаюсь, что прав был тот, кто размышлял о равновесии.

Валентина — мудрая женщина, а не стало ненаглядного, любимого мужа Виталия и все пошло кувырком. Не заладилось, не сложилось. Не нашла похожего на Виталика мужчину. Все что-то попадалось не то. И замуж второй раз вышла абы за кого, за придурка рыжего. Ох не пара он был Валентине, не пара. И свадьбу отгрохали о-го-го, и жилье отдельное заимели, а счастья не пришло. Только и осталось от Александрова: мерзкие воспоминания, да доченька Юленька, и папины гены при доченьке. И третья карта, «чем сердце успокоится» — Саша, вроде все хорошо, а не Виталий!

Вера! Милая, добрая Вера. Не захотели попытаться услышать, понять друг-друга и ушел любимый человек. А любви хочется, семью, детей ой как хочется. Вот и появился Вова. Намотал нервы на полную катушку, ни тепла, ни ласки. Но нет худа без добра. Скрасит старость сын Павлик.

Да, вот такая она – жизнь. Ну, тебе-то все равно теперь. Для тебя все испытания земные закончились. А как ты с ними справлялся, о том не мне судить…

Очень хорошо помню тот день, когда познакомилась с твоей семьёй.

Папа очередной раз отчитывал маму за то, что она отпустила моего брата Сашу к тебе. Он был против вашей дружбы, потому что ты был «хулиган, лоботряс, оболтус и неуч». «Как же так, получается» — думала я, — «мама с папой у этого мальчишки хорошие, а сам он плохой». Тогда я уже знала, что Зинаида Васильевна — твоя мама, работала там же где и моя, в Железнодорожной поликлинике. А твой папа Василий Иванович, там же, где и мой папа – на заводе «Стройдормаш» в 6 цехе. И что они очень хорошие приличные люди. А тебя действительно все считали хулиганом и побаивались, особенно младшая часть нашего разнокалиберного дворового коллектива.

Папа, высказав маме все, что он думает про эту вашу дружбу, отправил меня за Сашей, телефона тогда у нас еще не было. Папа рассказал куда идти, какой дом, какой подъезд, какой этаж, какая квартира, и какая фамилия. Отказываться было бесполезно, папино слово – закон. Вышла я на улицу, а там весна: птички поют, цветы цветут, деревья зеленые, солнышко теплое – красота. А улица у нас была широкая, машин ездило мало. Была отдельная дорожка для велосипедистов. А тротуар для пешеходов был словно в зеленом туннеле. Со стороны дороги росли невысокие деревья, а со стороны цветущих палисадников, густые кусты сирени. Воздух был чистый, насыщенный запахами цветов и зелени. Тротуар был выложен плитками. Они остались еще со времен Кенигсберга и некоторые были уже потресканы. И мы, местная детвора, не ходили по этому тротуару, а прыгали, как в классики, треснутые плитки перескакивая. Такая у нас была игра. И вот, когда я наконец допрыгала до нужного дома, а он был по улице следующим, а наш дом был длинным, аж восемь подъездов, я конечно же все забыла, и какой этаж, и какая квартира, и какая фамилия. Стою у подъезда и соображаю, как же поступить. Вернуться домой, значит навлечь на себя гнев отца, а я боялась, когда папа сердился. Он так мог посмотреть, что по всему телу мурашки начинали бегать и коленки трястись. Стучаться во все двери подряд – ну и что я буду говорить: « Здравствуйте, не у вас ли мой брат Саша?» — этот вариант меня тоже не устраивал. Я по жизни очень стеснительный человек, хотя многие в это не верят. Однажды, еще в детском саду, в группе во время завтрака выяснилось, что не на всех детей хватает чашек. Меня послали в другую группу за чашками. Бедный ребенок. Я простояла возле дверей группы, не решаясь войти, весь завтрак. Про меня, конечно, все забыли. Дети уже стали выбегать на прогулку, а я так ни с чем и вернулась в группу. Столы были чистые. Завтрак закончился. Я осталась голодная. И тогда я пришла к выводу, что чашки не хватило мне одной. А у всех остальных были и чашки, и ложки, и тарелки, и то, что было в тарелках… Ну, дело не в этом. Стою я, значит, и решаю эту сложную задачу. Не знаю, что меня толкнуло, что повело, но поднявшись на второй этаж, я нажала звонок именно той квартиры, которая мне была нужна. Дверь мне открыла бабушка – божий одуванчик. Она действительно очень была похожа на одуванчик: пушистые седенькие волосики, кругленькое, улыбающееся личико, добрые голубые глазки – одуванчик из мультика.

— Здравствуй девочка, — сказала бабушка нежным голосом.

— Здравствуйте, — ответила я, как самый воспитанный ребенок на свете.

— Чья же ты такая хорошенькая? – спросила бабушка.

— Я, Оля Войцеховская, — вежливо ответила я.

— Ах-ах-ах, — защебетала старушка.

— Зина, Вася, смотрите, кто к нам пришел в гости, это же доченька Войцеховских. А у нас тоже есть девочка Оля, — продолжала умиляться бабушка.

— Вера, Вера, иди сюда скорей.

Откуда-то появилась, как тогда мне показалось, довольно взрослая тетенька.

— Вот наша Олечка,- сказала бабушка, показывая на неё.

«Странно, подумала я, только что называла её Верой». А еще мне поведали, Что у них есть девочка Ляля, которую по настоящему зовут Валей. Ошарашенная таким наплывом непонятной информации, я стояла в задумчивости, пытаясь разобраться в неразберихе с именами и «девочками»

— Ну, проходи, проходи, не бойся, — вывела меня из оцепенения бабуля.

— Смотри, какая у нас собачка!

Я очень любила животных и часто таскала домой с улицы то щенков, то котят. Однажды принесла голубя. А еще у меня некоторое время жил уж, но это уже было позже, когда я была подростком. Мы с пацанами ловили их на солдатском поле и таскали за пазухой, а при случае пугали ими продавцов в магазине. Со словами «тетенька взвесите, пожалуйста», выкладывали клубок ужей на весы и ржали до опупения, когда продавцы и рядом стоящие покупатели, чуть ли не падали в обморок от страха…

Ну, это совсем другая история. Животные у меня дома не задерживались, потому что мы жили в коммунальной квартире, а котята и щенки имели свойство мяукать, пищать, лаять и гадить, что естественно не нравилось соседям.

А было все примерно так. Очередной раз я приносила домой животное и уговаривала родителей разрешить мне его оставить. Через пару, тройку дней, счастливая и радостная от мысли, что меня дома ждет маленький пушистый друг, прибежав из школы, я животного дома не обнаруживала. Со слезами на глазах я бежала к маме с вопросом «Где?». Мама говорила, что щеночек или котеночек захотел погулять. Его выпустили на улицу и там наверное его кто-то украл. Тогда у меня начинался период поисков. Я привлекала к этому всех своих приятелей. Мы долго и безрезультатно носились по близлежащим дворам, и не найдя того самого, я подбирала другого. Приносила домой, умоляла родителей, чтобы мне разрешили его оставить. Мне разрешали. Ну а дальше все по сценарию.

И, конечно, услышав магическое слово «собака», я начисто забыла, зачем пришла. Обалдевшая от восторга, я носилась по этой необъятной, просто огромной трехкомнатной квартире, с широким коридором — прихожей и просторной кухней. После нашей тесноты однокомнатной, в коммуналке, на три семьи, простор был для меня необъятный. Носилась за чудесным, пушистым, белоснежным, кудрявым щенком, со смешным именем «Кузьма». И никого это не раздражало и не сердило, а даже наоборот, все смеялись и веселились, наблюдая за нашей возней. Время пролетело быстро. Когда мы с Сашей пришли домой, нам конечно же попало «по первое число». Но это совсем не отразилось на моем хорошем настроении, потому, что я насытилась хорошей энергией, общаясь с твоими чудесными родителями, бабушкой, сестрой и собачкой Кузьмой. Про тебя я тогда не могла сказать эти хорошие слова. Для меня ты оставался, как утверждал папа, хулиганом и лоботрясом, которого выгнали из школы. Выгнали за то, что «ты ходил в эту самую школу, не для того, чтобы учиться, а лишь для того, чтобы девчонок под столом за коленки щупать». И теперь, когда твой отец устроил тебя на завод, как назло в 6 цех, где работал мастером мой папочка, «от тебя одни неприятности и никакого толку. Вместо того, чтобы работать, пьешь с мужиками какую-то гадость…»

Но меня с детского сада тянуло именно к таким вот нехорошим мальчишкам. Мое любопытство к твоей персоне разгоралось с каждым разом все больше и больше, после папиных рассказов о тебе, о таком плохом. Ах, папочка, папочка, мой строгий папочка. Если бы ты об этом, хотя бы догадывался, и если бы мог предвидеть, к чему все это приведет, наверное, не стал бы заострять мое внимание на всей этой лабуде.

Как-то я поздней осенью, вечером, я шла из школы. Было холодно, сыро и грязно. Лил дождь. В это время года, почему-то всегда, начинались какие-то конаво и ямовыкапывательные работы, которые никогда не завершались закапыванием этих ям и канав. Люди добирались до места назначения, рискуя, как минимум испачкаться глиной, а про максимум я и говорить не хочу. И вот я иду, а вернее скольжу, вдоль вот такой канавы и наблюдаю странное оживление местной детворы. Когда я подошла ближе, то увидела душераздирающую картину. На дне ямы, в мутно-коричневой жиже, бултыхался котенок, мокрый и несчастный. Он отчаянно пищал, и всеми своими слабыми лапками пытался удержаться за скользкую глину. Лапки соскальзывают, котенок утопает в жиже. С еще большими усилиями, цепляется коготками за спасительный, но такой не надежный комок глины. От страха и холода он уже не может пищать, а только смотрит своими огромными глазищами, на стоящих на верху людей, и умоляет «спасите меня». Еще бы немного и я бы не выдержала, прыгнула в яму, но меня опередили. Парень, откуда он взялся, в толпе я его не выдела, сполз на дно ямы, выволок из грязной жижи несчастное животное и, засунув его за пазуху, вскарабкался наверх. И я с удивлением узнала в нем тебя. И мнение мое о тебе, Витек, сразу резко изменилось. Я тебя за уважала! И с тех пор, когда с нашими бесчисленными дворовыми кошками и собаками случались какие-то неприятности и несчастья, и кто-то пытался обвинить в этом тебя, я рьяно вставала на твою защиту. Я теперь точно знала, что ты такого не сделаешь никогда. Не можешь ты обидеть животное, даже если ты хулиган…

А вообще наш дворовый народ был не злобный. Двор у нас был большой. Детворы много, от трех лет и пока не осознавали свою взрослость. Дома никого ничего не держало. Компьютеров тогда не было. Телевизоры то не у всех были, да и смотреть по нему было, в общем-то, нечего. У нас телевизор был, назывался «Рекорд», и в те самые редкие дни, когда показывали какой-нибудь детский фильм, папа обычно его ремонтировал. Я терпеливо ждала, когда он закончит ремонт, чтобы хотя бы с середины посмотреть кино, но обычно не дожидалась. И что интересно, после каждого такого ремонта на столе оставались какие-то детали от телевизора, а телик все равно работал, показывал и звук был. Вот она совдеповская техника, никакие вмешательства ей были не страшны. Так вот, в четырех стенах, а большинство детей были, так же как и я из коммунальных квартир, нас удержать было просто не возможно. Мы, особенно в выходные или каникулы, целыми днями носились по двору. Игр у нас было разных не счесть, сейчас в такие не играют. Но во дворах мы не только играли, там мы познавали жизнь. У нас были свои неписанные законы. И может не все было правильно по понятиям взрослых, но мы твердо знали, что мелюзгу обижать нельзя. Во время игр, споров и даже иногда драк, выбирай себе противника по возрасту своему и силе. Слабым дай фору и не смей унижать. Со старшими можно не согласиться, но хамить нельзя. Твое мнение может и примут, а за хамство, наглость и вранье — накажут. А еще будут презирать за предательство, за подлость, за ябедничество и за воровство. Двор нас учил отстаивать себе, но и уважать других. Во дворах мы понимали, что такое хорошо, а что такое плохо. Конечно, детские сады, школы, родители воспитывали нас, но дворовые уроки были приближены к жизни по максимуму. А еще у нас во дворе был клуб «Стройдормаш» с разнообразными кружками, кинозалом и библиотекой. Мы считали его своим и были допускаемы туда беспрекословно. Кружки были бесплатные. Билет в кино, стоил 10 копеек. А библиотека была нам местом и для развлечения, и для чтения, и для общения с милыми добрыми библиотекаршами, тетей Зиной и тетей Валей. Они никогда нас не выгоняли, рассказывали много интересного, разрешали расставлять книги и печатать на машинке. А еще мы ходили по должникам и собирали книги, чувствуя себя при этом взрослыми и очень ответственными. Помогали во время выборов и каких-нибудь праздников, которые проходили в клубе, устраивали лотерею и получали за это всяко разные безделушки, и были счастливы. Какие все-таки молодцы, эти милые женщины, что терпели нас таких шумных и игривых, и не выгоняли на улицу. А летом, если не уезжали в пионерский лагерь к морю, нас собирали в клубе, на так называемую «детскую площадку». Там была уйма всяких развлечений и игр, походов и экскурсий, и все это было совершенно бесплатно. Вот так весело и беззаботно проходило мое детство….

А ты, Витек, тогда был уже взрослым и с нами малолетками не тусовался. У тебя были дела по важнее. У тебя был мопед. И все время ты с ним чего-то делал, делал, делал, а потом с диким треском гонял на нем по двору и по улице, раздражая местное население…

И мы тоже взрослели. Кто сказал, что в детстве время тянется. Нет, это не так, оно просто мчится на бешеной скорости. Не успел оглянуться, и вот уже он – «трудный возраст». И мы считаем себя достаточно взрослыми. И детские забавы нас уже не привлекают. Нас тянет поиграть в игры взрослых. И вот мы уже пробуем на вкус вино и сигареты. Кому-то не нравится, и они отходят в сторону. Кому-то нравится сама тусовка, и они остаются, подыгрывая ей. Кого-то родители пытаются «спасти» от «дурной компании» и сажают под домашний арест. Но вырвавшись на свободу, чадо восполняет потерянное, с жадностью бросаясь на запретный плод, который, как всем известно, очень сладок. И так набирается этого «плода», что строгим родителям приходится волочь свое дитятко на себе, так как оно само идти уже не в состоянии…

Я старалась не злоупотреблять доверием родителей. Но и я не была домашним ребенком. И мне не хотелось отставать от своих сверстников. На то время у меня была закадычная подруга. Её звали Галя. Я её звала Ворона, ну это понятно, Галя-Галка-Ворона. Все логично. Мы с ней дружили давно, еще с детства. С ней мы проходили все этапы развития: кружки, библиотеки, клуб, двор, чердаки, подвалы. Она была младше меня, но повзрослела быстрее. Ворона была очень миленькая: белокурая, кудрявая, голубоглазая и красиво одевалась. Её папа часто ездил в командировки за границу и привозил ей очень красивую одежду. Все это, в совокупности, привлекало к ней внимание взрослых парней, и она им не отказывала. Ворона хвасталась своими приключениями, а я, толи, ревнуя, толи, завидуя, все время пеняла ей за то, что она не брала меня с собой. Мы же подруги! Она смотрела не меня удивленно — снисходительно, как на неразумное дитя, которое просит что-то такое, что ему по возрасту еще не положено. Но однажды, наверное, я её уже достала, она сжалилась надо мной и показала, как надо курить. Я старалась: набирала в рот дым и выдувала его наружу. Ворона ржала надо мной и говорила, что пока я не научусь курить по настоящему, с собой не возьмет. И я решила взять инициативу в свои руки. Это было в день моего рождения. Мне исполняло 15 лет и я решила отметить это событие по взрослому., то есть, с вином и парнями. Я ничего не понимала в спиртных напитках и взяла с собой в магазин Ворону, в качестве консультанта. Мы отправились в далекий гастроном №9, на улице Киевской, так как в наших магазинах нас знали как облупленных, и запросто могли заложить родителям. В магазине мы долго толпились у прилавка с вином, не зная, какое выбрать. Ворона выпендривалась и не хотела мне помочь. А может она и сама ничего не знала. Тогда выходит, что все её хвастовство, просто бравад! А я повелась! Ну, наконец-то я решилась и выбрала вино, под названием «Вермут красный» Мне тогда показалось, что это красиво. Оно было в большой бутылке «бомбе», 0.7 литров и стоило не больше, чем у меня было денег. Кассирша долго сопротивлялась и не хотела выбивать чек, так как наши сопливые мордашки не высвечивали 16 лет. Спиртное тогда можно было продавать только лицам, достигшим совершеннолетия…

И конечно она не верила нашему вранью, что именно сегодня у меня наступил этот самый возраст. Но толи мы ее уговорили, толи очередь повлияла, чек мы получили. Я спрятала пузырь на пузе под куртку, и мы пошли в родной двор. Там перед нами стал другой вопрос: где и с кем мы будем пить. Решили, что самое безопасное место, это наш родной клуб, как раз скоро время очередного сеанса кино. Мы с Вороной там были своими людьми, нам даже билеты продавать доверяли, поэтому в кино мы ходили бесплатно. Но опять возник вопрос: кто нам откроет бутылку. Самим нам не справиться с этой ужасно тугой пластмассовой пробкой. Я предложила Вороне, чтобы она позвала кого-нибудь из своих взрослых друзей. На самом то деле, я таким образом надеялась влиться в их компанию. У меня все было продуманно и шло по плану. Ворона конечно про мою задумку ничего не знала. Она подумала и нашла мое предложение разумным, тем более нам нужно было прикрытие. Ох, каких трудов нам стоило их собрать и уговорить сходить с нами в кино. Все упорно отказывались, пока не узнавали, что у нас есть выпивка. Народу собралось много. Все уселись на последний ряд. И начало сеанса обозначилось громким хлопком освободившейся из узкого горлышка «бомбы» пробки. Бутылка пошла по ряду и когда дошла очередь до меня, а я сидела последняя, вина там осталось на один глоток. Мне оно показалось очень вкусным. С чувством глубокого удовлетворения, от того, что я все так здорово придумала и воплотила в жизнь, и что теперь я, конечно же, буду принята в компанию, и Ворона не будет теперь надо мной насмехаться, я прибывала в эйфории. Мое летание в облаках прервал злобный шепот, требующий продолжения банкета. Это раздраженные парни устали ждать следующую бутылку. Мы с Вороной пожали плечами и сказали, что больше ничего нет. Что тут началось! Наверное, только потому, что мы были намного младше всех остальных, а кодекс чести всех дворовых гласил: «младших не бить», нас не прибили прямо там же. И их можно понять, такой засады тусовка не ожидала. Приперлись, оторвались от «важных дел», из-за чего!? Из-за одного глотка вина!? Возмущению не было предела. Короче, в компанию меня не приняли. Да и хорошо. Неизвестно, чем бы это для меня повернулось. Думаю, что ничем хорошим…

Я не отчаивалась. Накопленный опыт я, с удовольствием, строя из себя бывалую, передала другой своей подруге, Танюхе. Она была такая же тихоня, как и я. Мы учились в параллельных классах, в школе №27, и были одинаково презираемы своими одноклассниками, не всеми, а элитной частью, за то, что наши отцы не ходили в море, и по этой причине мы не могли иметь то, что имели они: шмотки, жвачки, шариковые ручки и т.д. Вороне стало с нами не интересно, и она окончательно откололась. И хорошо. Наверное, Бог нас уберег. Потянись мы за ней и так же как и она загремели бы в колонию для малолеток. Потому что влипла Ворона в очень продвинутую, на то время, компанию, в которой не разменивались на такие пустяки, как сигареты и «оболтус» (это вино такое было, плодово-ягодное, Литовского розлива за 32 копейки), а предпочитали какие-то там, не виданные нами наркотики. Да, в то время много чего происходило. Жизнь крутилась во круг нас бешеным вихрем. Оставаться в не его было просто не возможно. И мы, конечно, неслись в общем потоке. Нам и учиться то было некогда. Школу мы конечно посещали, но особого рвения к учебе не испытывали. Да и не приветствовалось это в наших кругах. Хотя как знать. Может быть, если бы в первом классе, в первые же дни сентября, моя первая учительница не высказала бы свое предположение при всем классе, по поводу того, что раз мой брат Саша учиться на тройки, то и я тоже, даже хорошисткой не буду. И если бы я не была воспитана своей мамой в духе «взрослый лучше знает», то очень даже может быть, что не остыло бы мое такое большое желание учиться только на пятерки. Я пошла в школу почти в восемь лет. В шесть я уже читала, писала печатными буквами, считала и решала задачки типа: Было три яблока, одно взял Саша, сколько осталось? По тем временам меня можно было сразу во второй класс отдавать. А тут как обухом по голове: будешь ты Оля троечницей. Показали тебе твою ячейку в классе, вот и не рыпайся, знай свое место. И действительно, как бы я не тянула руку на чтении и математике, не вызывала меня моя «мудрая» учительница, и все тут. Ну, я и решила, раз меня не вызывают, значит уверенны, что я все знаю. А значит учиться и не надо больше, ну я же все знаю, зачем же букварь читать, тем более, что я его давно уже от корки до корки прочитала еще в детстве. И вот, пока я так рассуждала, мои одноклассники меня догнали и перегнали. И когда меня наконец-то изволили вызвать и велели прочитать какой-то не знакомый мне текст, выяснилось, что я отстала от класса. Я просто осталась на прежнем уровне, а дети «ушли» уже далеко вперед. Учительница, удовлетворенная своей правотой, сказала: «Ну, я так и знала, что ты лентяйка, как и твой брат», и перестала обращать на меня внимание вовсе. Ну и конечно, вся прогрессивная часть одноклассников меня и таких как я, призирала и игнорировала. Мы были изгоями. В младших классах мы переживали, плакали из-за этого. А в старших, плакали уже они от нас, причем все, и одноклассники и учителя. А после того случая, когда по доносу какого-то взрослого придурка, меня объявили атаманом шайки, которая, яко бы на своих сборищах вела антисоветскую пропаганду. А наши «очень мудрые» педагоги этому поверили, и без расследований и без разборок, записали нас во «враги народа». Задействовали детскую комнату милиции, куда нас тут же, без суда и следствия поставили на учет. Да еще и нашим родителям потрепали нервы, нелепыми сказками про наши антисоветское поведение. Да еще и на их работу об этом сообщили. Я школу просто возненавидела. Ну, за то, после этого маразма, я стала чуть ли не королевой школы. Меня за уважали одношкольники. И было им за счастье со мной хотя бы просто поболтать, а еще лучше, хоть каким-то краем набиться ко мне в друзья. А так как в этой школе учились дети и из нашего двора, то естественно и авторитет дворовый у меня приподнялся основательно…

Представляю, какое у тебя Витек, сложилось тогда обо мне мнение. Не зря же ты подкатил к нам с Танюхой на своем, страшно тарахтящем, мопеде, когда мы в школьном саду давились «оболтусом». Мы были тогда рады любому, кто бы нам помог допить эту гадость. А может, тебя к нам на запах притянуло. Зря ты, конечно, мне после этой веселухи, доверил свой драгоценный мопед. А если доверил, то надо было бы, все-таки, показать, как он тормозит, или хотя бы не отпускать от себя далеко. А потом еще удивлялся, что это у мопеда бензобак на боку и глушитель оборван. Долго ты его потом реанимировал. Но после того, что я с ним сделала, все твое мастерство было бессильно…

С тех самых пор у нас началась дружба на троих. Мой папа совсем этому не обрадовался. А мы с Танюхой в свободное время, а у нас его было много, сидели на автобусной остановке, которая находилась, как раз напротив твоего подъезда, и ты увидев нас в окно, присоединялся к нам. Мы сидели на скамейке и болтали, а иногда ходили куда-нибудь гулять, и опять болтали и смеялись, и было нам втроем совсем не скучно. Общество над нами откровенно посмеивалось. Ну, мы были не из обидчивых. Ведь это была наша компания, наша тусовка. Очень скоро наша дружба превратилась в легкую влюбленность. Но, ни я, ни Танюха даже виду не показывали, хотя, что там было показывать, если и так все было ясно. Но так как мы с Танюхой были такие подруженции, что как в песне « и хлеба горбушку и то пополам», то никто из нас предать дружбу не посмел, да это было просто невозможно. Мы были как одно целое. Мы даже одевались одинаково: в сшитые в ателье брюки-колокола, от бедра, очень модные по тем временам. Ширина штанин была по размеру ступни и обязательно, чуть-чуть должны касаться земли. И синие олимпийки — это такие шерстяные кофты, воротник на замочке и белые полоски на рукавах. Это было круто. Мы щеголяли в этом наряде и зимой и летом. И даже в школе мы не расставались со своими любимыми «колоколами». Менялся только верх, вместо олимпийки мы надевали укороченные школьные платья. Старшеклассницы смотрели на нас с восторженной нескрываемой завистью. Некоторые даже осмеливались подражать нам. Жаль, что учителям такая школьная форма пришлась не по вкусу.

Как-то прогуливаясь по родной улице, мы с Танюхой, как всегда, «совершенно случайно», подошли к твоему дому и увидели, что-то оживленно обсуждающую толпу пацанов с нашей округи. Все с интересом и восторгом разглядывали и ощупывали новенький, блестящий мотоцикл. Он был красного цвета, с никелированной надписью «Ява». Это было что-то с чем-то. «Ух, ты! Чей это?»- в один голос воскликнули мы с Танюхой. Пальцы парней показали на тебя, гордо восседавшего на скамейке. И тогда мы, Витек, за любили уже конкретно. Но тебе стало как-то не до нас. Твое сердце было заполнено любовью к этой красно-блестящей красавице. Теперь все свое свободное время ты отдавал ей. Ты все что-то разбирал, смазывал, собирал, налаживал, а потом куда-то уезжал. А когда приезжал, опять разбирал, смазывал, собирал, налаживал. Это было бесконечно. Звук твоей «Явы» я могла за версту отличить от рычания других мотоциклов. И когда я слышала «дыр, дыр, дыр» твоей любимицы, то шла на этот звук как завороженная. Вот и в этот день я потянулась на знакомое тарахтение. И с радостным удивлением обнаружила, что ты никуда не собираешься уезжать. Ты стоял и ждал, когда я к тебе подойду.

— Видишь, как меня изуродовали.- Грустно сказал ты.

Я, честно сказать, никаких изменений в тебе не обнаружила, какой ты был, мягко говоря, не красавец, такой и сейчас стоял передо мной. А ты продолжал рассказывать, что с мужиками на работе выпили и ты заснул, а какой-то идиот, что-то там включил и тебе лицо паром ошпарило.

— Кому я теперь такой нужен,- толи спросил, толи утвердил ты.

У меня не произвольно вырвалось.

-Мне.

Я и сама немало этому удивилась. Тебя же мое признание просто ошарашило. Мы стояли, друг напротив друга и молчали, а «Ява» надрывалась в своем тарахтении, как истеричка, наверное, ревновала.

Вот тут-то все и началось. Ах, Витек! Как мне было с тобой легко и хорошо.

Специально для меня ты купил второй шлем, и мы катались. Где мы только не были: голубые озера, леса и т.д. и т.п. Я сидела на заднем сидении, обхватив тебя руками, и прижавшись к твоей спине. Мы были одним целым, ты, я и мотоцикл. Танюха нам мешать не стала. Мы по-прежнему с ней дружили, но было уже все по-другому. Не хуже, не лучше, просто по-другому. Может, мы просто немного повзрослели…

А ты на то время был уже совсем взрослым и тебе конечно же хотелось от наших отношений больше, чем прогулки при луне и вздохи на скамейке. Но мне со своим запоздалым сексуальным развитием, такого еще ничего не надо было. Ты называл меня «недотрогой», и спрашивал, когда же мы будем целоваться. Я представив, как ты своими толстыми, мокрыми губами, будешь прикасаться к моим, невольно вздрагивала и отвечала: «потом когда-нибудь». Ты вздыхал, брал мою ладонь в свою, и вел гулять, вот так за ручку, как ребенка, приговаривая: «Олечка – целочка, рифмуется». Я смеялась. И к слову сказать, смеялась я не одна, над нами смеялась вся наша улица. Смеялась и удивлялась: «ну что их связывает?» Она такая симпатичная, а она он такой, растакой» а для меня ты был самым добрым, самым умным и самым красивым…

И все было бы у нас хорошо, если бы ты не пил. Пьяный ты был невыносим. Крышу у тебя сносило напрочь. Своей бредовой, совершенно неоправданной ревностью и своими оскорблениями в мой адрес, ты убивал все. В эти моменты я тебя ненавидела…

После твоих пьяных разборок мне казалось, что все кончилось, «любовь прошла, завяли помидоры». И так как я считала себя свободной и вольной, у меня начиналась другая жизнь. Другие компании, другие друзья, другие тусовки. Ты подкарауливал меня в подъезде, следил, с кем и когда я возвращалась домой. Потом стоял у меня под окнами, плакал и просил простить тебя, «дурака такого». Я прощала, и у нас опять начиналась любовь. Потом ты опять напивался и лез ко мне с разборками. Я опять уходили, и любовь заканчивалась, и это было бесконечно…

Как-то в очередной такой безлюбовный период, моя новая подруга Ольга, познакомила меня со своей старшей сестрой Татьяной. Она было старше меня, на года три-четыре, а Ольгуня младше на пару лет. Татьяна жила уже не по-детски и имела большой сексуальный опыт. Не знаю, она ли пристрастила свою сестренку к такой же вольной жизни или Ольгуня сама была из ранних, но компания у них была одна. Взрослая компания. Как-то раз они собирались на «зеленые острова» и позвали меня с собой. Я согласилась. Мне было интересно побывать на «зеленых островах», и вообще я любила всякого рода походы: костры, палатки, звезды, гитары. Татьяна заканчивала работу в 20.00 и нам с Ольгуней, надо было где-то скоротать пару часиков. Мы пошли прогуляться по набережной, полюбоваться на грязную Преголь. Стоим около ДКМ, наблюдаем за снующими туда- сюда моторными лодками и мечтаем, как было бы здорово покататься, на такой вот лодочке. Мечты материализуются. Одна из лодок подплыла к нам и два «хороших дядечки», сидевшие в ней, предложили нам увеселительную прогулку. Ура, наша мечта сбылась! Две дурочки, наивные. Хоть бы в мозгу щелкнуло, что это означает! Мы думали, что нас хотят просто покатать. Ну и укатили нас в верх по реке, черте куда. Смотрю на часы, говорю:

-Пора возвращаться, нас уже ждут.

Дядьки ржут.

Ольгуня говорит:

-Разворачивайтесь, поплыли обратно.

А они:

Обратно поплывете без лодочки, если сейчас за прогулку не расплатитесь.

А мы возмущенно:

-Да вы что! Да мы не такие!

А они:

-Тогда за борт!

А мы:

А вы высадите нас на берегу, мы сами дойдем!

Они отвечают:

-Да вы что не нормальные, до утра не доберетесь!

Мы:

Да мы в милиции работаем, да мы вас посадим!

А они ржут.

-Да ну, неужели!

Я:

-Да я брату расскажу, он тоже уже взрослый, он вам покажет.

Они конечно не испугались, но один из них посмотрел на меня внимательно так и говорит.:

-А твой брат не КВАТУ заканчивал? А фамилия твоя, какая?

И когда я ответила на все его вопросы, он сказал:

-А я все думаю, где я тебя видел. Мы с Санькой вместе учились, а ты к нему в училище приезжала. Что ж вы дуры в лодку прыгнули? Не знаете что-ли кого по реке катают? В следующий раз захотите покататься, звоните мне, я покатаю. А Сашку привет передай!

К месту встречи с Татьяной мы добрались уже затемно. Татьяна надавала нам по шеям, но на последний автобус в поселок Прегольский мы успели. Там нас уже давно ждали и нервничали, от такого наглого опоздания, остальные члены компании. На «зеленые острова мы добрались не сразу и не без приключений. Сначала вся толпа завалилась к дедку, хозяину лодок. Там выпили, потом еще выпили, потом еще. Все наливали и наливали. Была уже ночь. Наконец вышли на лодках в залив. Хотя какой там вышли, выходят на хороших катерах, а не на дырявых лодках. Дедок сказал: «Ориентируйтесь по звездам, маяк не работает!» Мне стало как-то не по себе. Предчувствия меня не обманули. Залив был очень не спокоен. Лодка постоянно наполнялась водой, Одно весло сломалось почти сразу после отплытия, а второе какое-то не стандартное, короткое. Нас постоянно куда-то относило не туда. Кое-как мы переплыли пролив, Впереди показались камыши. Народ принял жесткое решение, чем так мучится с этой посудиной, лучше дойти до места по камышам. Было не очень приятно идти по пояс в воде, да еще сверху поливаемые дождиком. Я пробиралась по камышам с мыслью о костре, палатке и горячем чае, которые, мне как думалось, должны были нас там ждать. Потому что те, которые плыли в первой лодке, и которым повезло доплыть до самого места высадки, а не переться по камышам, как нам, были на месте уже давно, и должны были все сделать. И действительно, костер горел, двухместная палатка стояла. Наверное, палатка для девочек, подумала я. Все бурно обрадовались долгожданной встрече и налили в стаканы, нет, не горячий чай, водку. Из еды был один батон, нет, не одни батоны, а один единственный, погрызаный кем-то очень голодным, батон. В общем как в песне: «И мне не пьющему, тогда еще, попались, пьющие товарищи». Да, водку я пить не могла, меня он нее тошнило. Я отказалась от угощения, все очень удивились. Я села поближе к костру, и любуясь звездами, стала терпеливо ждать, когда все угомоняться и можно будет занять свое место в палатке. Ждала и надеялась я напрасно. Мои новоиспеченные «друзья», ужравшись в усмерть, при попытке заползти в палатку, благополучно ее завалили, да так и уснули, не приходя в сознание. Когда Ольгуня замерзла, она тоже втиснулась в кучу малу. Я прилегла возле костра. Хотелось спать, но было холодно. «Мальчику», для которого меня прихватили сестры, тоже не спалось. Мы начали с ним знакомиться. Он мне рассказал, что он недавно вернулся из армии, что девчонка его не дождалась и вышла замуж, что у него есть еще три брата. Один старший, который сейчас с Татьяной. Другой еще служит на флоте, но скоро приедет в отпуск. А еще один, совсем пацан, но пьет и курит, не меньше остальных братьев. И что маманька с ним, с младшим, уже замучалась, а папашка отсутствует. Мамке приходиться тащить на себе все хозяйство, да еще и работать сутками. Ну, Толян – то, человек рабочий, свою копейку имеет, но матери деньгами не помогает, так как часть зарплаты отдает на алименты своему ребенку, которого растит бывшая жена. А другую часть зарплаты, расходует на прожитье, одеться, обуться, выпить, закусить, друзей угостить. Сам-то Колян, конечно, тоже устроиться на работу. Вот только малость отдохнет после армии, и непременно устроиться. Коля еще долго нес подобный бред. Начало светать и мы решили прогуляться по острову. Продираясь сквозь дебри и буреломы, мы добрели до старого маяка. Он уже давно не функционировал. Коля предложил забраться наверх. Я согласилась. Мне было интересно поглядеть сверху на остов и залив. Не успела я перевести дух от вскарабкивания по полуразрушенной лестнице, на самую верхнюю площадку маяка и полюбоваться видом, как Колян стал ко мне домогаться. «Ну, это уже слишком», подумала я, «Второй раз за сутки! Обалдели они все что ли?» Я сказала, что он моего тела не получит, уж лучше я вниз спрыгну и вообще, у меня месячные. Он посмотрел на меня, как на дурочку, и сказал, что если я прыгну вниз, то там и останусь, так как меня никто искать не будет. Но лезть ко мне больше не стал, может, моих месячных испугался. Мы вернулись к костру. Народ «с приветом от большого бодуна», потихоньку начал пробуждаться, томясь и маясь похмельным синдромом. Вскоре с большой земли приплыли на лодках какие-то люди, наверное, друзья моих новых знакомых. И привезли с собой «лекарство». Но опять без закуски. Опохмеленные «туристы» весело и бодро отправились к лодкам. Так закончился мой поход на «зеленые острова».Обалдеть!!!

А вообще новая компания мне нравилась. С ними было весело, никто никого ничем не попрекал и не ревновал. Каждый вечер тусовка собиралась в кучу, скидывались, у кого, сколько есть. Покупали вино. И уходили, куда-нибудь подальше от суеты отдыхать. Коля воспылал ко мне чувством, «светлым и чистым». Признавался мне в любви. Готов был жениться «хоть завтра». Но постоянный запах перегара и полупьяный треп совсем меня на любовь к нему не вдохновляли. А замуж я вообще не собиралась в то время, потому, что мне еще и шестнадцати не было. Коля, после очередного моего отказа ответить ему взаимностью, очень осерчал и решил меня наказать с помощью суицида, через повешение. Чтобы меня потом всю жизнь мучила совесть, из-за того, что я такая «черствая», не оценила прекрасных порывов, «чудесного « парня Коли. Для этого акта, Колян выбрал дерево напротив моего окна, а на дереве самый хиленький сучек. Из гнилой веревки сделал петлю, и продемонстрировал-таки готовность умереть мне назло, раз я такая. Естественно ни сучек, ни веревочка не выдержали Колено упитанное тело. И Земля, повинуясь закону физики о притяжении, приняла на себя удар от падения Колиных килограммов. Падая, Колина глупая голова ударилась об асфальт и единственная извилина в ней, от сотрясения и обиды, выпрямилась в тонную звенящую струну, которая еще долго пела ему свою занудную песню. Весь этот концерт происходил на глазах у моих бедных родителей, и без того расстроенных из-за моих исчезновений, неизвестно куда, неизвестно с кем и неизвестно на сколько. Вид у них был, мягко говоря, растерянный. А я искренне не понимала, почему они так из-за всей это ерунды переживают. Бедные, бедные папа и мама. Сколько же нервов я им попортила в этот непонятный период, который называется «трудный возраст»…

Колина выходка окончательно отбила у меня желание и с ним общаться, и со всей этой компанией…

Помнишь, Витёк, как ты первый раз взял меня с собой на турбазу. Это была наша «Стройдормашевская» турбаза в Сосновом бору. Я с детства ездила туда, то с родителями, то с клубной детской площадкой, на летних каникулах, то с классом «в поход». Это было чудесное место для отдыха в любое время года. Сосновый лес, залив, озеро, свежий воздух, чистая вода. Вся территория турбазы было распределена между цехами и отделами. Работники завода сами следили за порядком, ремонтировали домики, облагораживали территории, убирали мусор и т.д. К заливу вела деревянная дорожка. На пляже были переодевалки, грибки и желтый песочек. Совершенно бесплатно можно было пользоваться водными велосипедами, лодками, палатками. Мячи, бадминтон, теннис, качели и еще много всего можно было взять в бесплатном прокате. Еще было много всяких площадок: волейбольная, для городков, детская. Еще были веранды для танцев, тенниса, бильярда. Красота!!! И так ты решил взять меня с собой на турбазу. Это была коллективная «вылазка» 6-го цеха на природу. И ты захотел похвастаться перед друзьями и недругами мною, своей девчонкой — такой красивой, умной, молодой и т.д. И тем самым приподняться в глазах коллектива, особенно недругов, которые после знакомства со мной, должны были круто изменить о тебе свое гнусное мнение, и крепко тебя за уважать. Эх, Витька, Витька. Что ж ты меня об этом не предупредил-то, а?! Если бы я знала такой расклад, я конечно повела бы себя по-другому. Не стала бы я тогда корчить из себя бывалую и развязную. А была бы просто сама собой, такая, как есть на самом деле. Ох, как мне стыдно было потом за свое поведение. Представляю, какое мнение у всех обо мне сложилось. И вряд ли у них улучшилось и мнение о тебе. В общем, подвела я тебя. Я то как думала, компания взрослая, значит вести себя надо по взрослому. Опыт у меня уже был. Что молодежь 6-го цеха совсем не такая, я узнала потом. А тогда, дабы влиться в коллектив, с собой на турбазу я взяла две «бомбы» вина и блок сигарет. Мне казалось, что это очень достойный вклад в общий котел. С самого начала все пошло как-то не правильно. Почему-то, когда мы пришли на вокзал, ты оставил меня одну, а сам ушел к ребятам. Все стояли кучками. Девчонки в одной стороне, парни в другой. А я посередине. Это меня насторожило. Я не знала, как мне действовать дальше. Подойти к женской части коллектива, но я с ними не знакома. Пойти за тобой, но ты же меня не повел с собой, а значит, наверное, не хотел, чтобы я шла к парням. Вот такая озадаченная я и стояла, как на витрине. С обоих сторон меня бесцеремонно разглядывали и перешептывались. Когда подошел дизель, ты соизволил-таки подойти ко мне. Хорошо, а то я уже хотела уйти. На турбазе нас уже ждала другая часть коллектива. Среди них были две девчонки с нашего двора, но из предыдущего потока. Конечно, они были обо мне понаслышаны, и презрительно фыркнув, спрятали свои вещи в двухместной комнате, которая закрывалась на ключ. Но мне было на них глубоко наплевать с высокой колокольни. Дело было не в этом. Ты меня опять бросил. А я совсем не знала как себя вести. Ведь кроме этих двоих, которые совсем не хотели со мной общаться, я не с кем не была знакома. Полюбовавшись на суету всей честной компании, которая готовилась к музыкально трапезному мероприятию, я отправилась в спальню, по рассуждать сама с собой о том, что как то все не так, как мечталось. А хотелось мне Витёк, чтобы ты побольше уделял мне внимания, а не бросал на произвол судьбы, еще среди не знакомых мне людей. Мои размышления в пустой комнате с кроватями были нагло прерваны. Дверь с шумом распахнулась, и на пороге возник довольно симпатичный член коллектива. Но не он привлек мое внимание, а то, что было у него в руках. А нес он вещь, которую мало кто мог себе позволить иметь, а я о ней и мечтать то боялась. В руках у него был бобинный магнитофон! Сердце мое забилось от восторга. А когда мне было доверено крутануть вот эту ручку сюда, и нажать вот эту кнопочку, после того как с этой большей бобины аккуратненько плёночка перекрутиться вот на эту маленькую, мое сердце вообще чуть не выпрыгнуло наружу от счастья такого. Вторая часть задания мне понравилась меньше. После завершения операции, я должна была сообщить об этом владельцу этого чуда. С первой частью задания я справилась без особого труда. А вот со второй загвоздочка получилась. Моя стеснительность сделала выполнение второй части задания совсем не выполнимым. Поэтому, выключив магнитофон, я вылезла в окно и ушла гулять. Я занялась своим любимым делом. Бродила по закоулкам турбазы и фотографировала. У меня был простенький фотоаппарат «смена 8м». Кое-чему я научилась у брата, а еще лет в 12 мы с Вороной забрели в фото кино кружок. Мы хотели научиться управлять киноаппаратурой, чтобы крутить в клубе фильмы. Кружек вел очень хороший дядечка. Ему больше нравилось фото, а не кино, и поэтому давал он нам знаний больше по фотоделу. Мы научились выставлять диафрагму, выдержку, делать реактивы, проявлять, закреплять, печатать фотографии, глянцевать их. Мы все делали сами. Нас это увлекло. И у меня получались не плохие фотографии. А больше всего мне нравилась последняя часть процесса — раздавать фотки. С чувством глубокого удовлетворения, я впитывала положительную энергию, которую выплескивал народ, с интересом и радостью рассматривая фотографии. Когда начало темнеет, и фотографировать было уже не возможно, так как вспышки у меня не было, я вернулась в домик. Вряд ли я пропустила что-нибудь интересное, потому что девчонки сидели в спальне грустные и скучные. В зале орала музыка, ребята торчали на кухне. Бодряжа не наблюдалось нигде. Надо было как-то спасать положение. А для этого надо было познакомиться с публикой. Я вытащила из сумки «бомбу» с вином и сигареты: «Ну что, давайте знакомиться», сказала я. У тех двоих из нашего двора, глаза поползли в брови, рты скривились в возмущенной гримасе, и что-то фыркнув они удалились. «А давай!», согласились остальные. Я открыла бутылку и сказав: «Будем знакомы, меня зовут Оля», выпила из горла пару глотков пойла. Такого они, наверное, не ожидали, наверное, думали, что вино можно пить только из стаканов. Но последовав моему примеру, сделали тоже самое. Бутылка пошла по кругу. Когда она опустошилась, я достала вторую. В общем, вечер удался. Девчонки запьянели, всем стало весело. А я наконец узнала их имена. Это были: комсорг цеха и организатор этого мероприятия Костина Галина, ее подруга с детства Белова Люда, и Валя Копитоненко. Языки у них развязались, и я узнала о тебе, Витек, очень много интересного. Оказывается ты противный грубиян, пьянь и т.д. Они пытались вытянуть из меня клещами признание, что я в тебе нашла. Но я не раскололась. Молчала, как партизан на допросе. Не потому, что я такая скрытая, просто я не знала, как им объяснить это. «Такие взрослые, а ничего не понимают», подумала я, и ушла на веранду. Ты вообще забыл о моем существовании. Где ты был? Я сидела в тишине и любовалась звездами. От этого занятия меня отвлекло еще более завлекательное зрелище. В углу коридора, не замечая меня, а может только делали вид, Костину зажимал тот самый парень с магнитофоном. «Какой симпатичный, жаль, что старый», — подумала я.

— Не вздумай на Мельника глаз положить.

Я даже вздрогнула от неожиданности. Это была Белова.

— У них любовь,- продолжала она.

«А чего же Галина так упиралась, если это любовь?», подумала я, а Людке ответила.

— И в мыслях не было, я Витьку люблю.

А почему «Мельник», это что кликуха такая?

— Это фамилия у него такая, а звать его Юркой. Юрий Ростиславович Мельник. Кстати, Витькин друг,- пояснила Белова и ушла…

Если бы мне тогда кто-то сказал, что этот самый Юрий Мельник будет моим мужем, я бы просто рассмеялась и покрутила пальцем у виска. А магнитофон то, как оказалось, не его был, а брата его, Толика.

А не надо было тебя Витек, меня потом к Мельнику ревновать. Вот и накаркал. И на Костину ты зря обижался, ничего она мне против тебя не наговаривала. Галка мне понравилась очень. Она единственная понимала меня, искренне смеялась над моими приколами, и вообще воспринимала меня правильно. Не то что некоторые. Они почему-то думали, что если человек не такой как они, то он ненормальный. А я просто не хотела быть как все. Не хотела подстраиваться под общественные стереотипы. Поэтому я слыла придурковатой. А я всегда была нормальная. Может даже нормальнее многих из них…!

В один прекрасный солнечный день, мы с Танюхой прогуливались по родной улице. И как всегда, «совершенно случайно», подошли к твоему дому. Возле подъезда стоял ты и держал за руку маленького белобрысого, голубоглазого мальчугана. Мы как-то пошло пошутили, типа, когда ты уже успел ребенка родить. Ты обозвал нас дурочками и рассказал, что это твой племянник, сын твоей старшей сестры Валентины. Они жили в Мурманске и приехали всей семьей погостить. Нам стало любопытно посмотреть на людей с дальнего севера, и мы бесцеремонно попросились к тебе в гости. Так я познакомилась с Валентиной, её мужем Виталием и сынишкой Серёжей. Серёжка мне так понравился, что я отдала ему самое дорогое, что было у меня на тот момент. Я отдала ему все мои игрушки, конструкторы, игры и даже фильмоскоп с пленками. Сама удивилась своей щедрости и тому, что мне совсем не было жалко расставаться со своим богатством. А может я расставалась со своим детством. Но и взрослой мне еще быть не хотелось…

Было лето. На турбазу мы ездили каждые выходные. Мне очень там нравилось. Особенно нравились ночи. Звезды – ругой достать. Треск костра. Песни под гитару. Был у тебя друг Серега Карлов, где он сейчас? Ах, как он играл на гитаре, какие стихи красивые писал. А как мы пели!!! Какое-то чувство счастья меня наполняло в такие моменты. Мы сидели у костра, балагурили, травили анекдоты, пели песни, читали стихи. А самое главное, что у костра ты был рядом со мной. Обнимал меня за плечи и держал за руку. Все это в совокупности было просто обалденно. И любила я тебя тогда безмерно. И почему-то думала, что и ты тоже…

Ранней осенью я попала в больницу. У меня было сотрясение головного мозга, легкой степени. Наверно, если бы были мозги было бы в тяжелой. Ну дело не в этом. Ты пришел меня навестить, я очень обрадовалась, но ты был опять пьян. Я рассердилась и ушла в палату. Ты еще долго сидел на улице под окнами, но я не хотела тебя видеть. Тогда не хотела, и потом еще очень долго не хотела. Так ты меня обидел. Ты караулил меня около школы, а я вылезала в окно и убегала. В тот день ты был на мотоцикле. Я не стала убегать через окно, вышла как нормальный человек через дверь. Увидела тебя и сердце мое опять ёкнуло. И захотело выпорхнуть наружу.

— Здравствуй, недотрога.

— Привет.

— Поедем, покатаемся. Последний раз, правда. И я от тебя отстану.

Мне стало как-то грустно.

— Поехали.

Я отдала портфель Таньке и села на мотоцикл. Как хорошо, что ты заставил меня застегнуть шлем. Я даже не поняла тогда, что вообще произошло. Ведь было как всегда. Я прижалась к твоей спине, обхватив тебя руками, сцепив их у тебя на пузе. Вдыхая твой запах, такой любимый и родной, я наслаждалась ездой. Ни о чем не думала, просто каталась. Как вдруг, какая-то неведомая сила схватила меня, оторвала от тебя и от мотоцикла и кинула в перед. Когда я очнулась, то обнаружила себя лежащей на дороге. Ты бежал ко мне. Ты был такой испуганный, что меня почему-то это рассмешило. Я лежала, смотрела то на тебя, то на небо и смеялась. Ты испугался еще больше. Наверно подумал, что у меня крышу напрочь снесло!

— Олечка, Олечка, что с тобой – кричал ты.

— Встать сможешь? Ты не думай, я не специально. Это не я. Я не хотел. Это колесо. Оно лопнуло почему-то.

Ты все говорил и говорил. А я слушала тебя и думала, какой же ты, Витек, дурачок все-таки. И как же я тебя люблю! А шлем мы выкинули. А заем он расколотый нужен…

К системе, в конце концов, привыкаешь. И я как-то привыкла к режиму наших отношений. Мне даже иногда это было на руку. В периоды ссор, я уже особо не расстраивалась. Нам с Танюхой было чем занятья. В «Строидормашевской» общаге жила Танькина двоюродная сестра, и мы частенько захаживали к ней в гости. Она была немного старше нас. Её соседки были тоже старше нас. И у них была самостоятельная, взрослая жизнь. Мне нравилось, что я хоть чуть-чуть, да могу быть причастна к ней. Тогда казалось, что общаговским так весело и здорово живется всем вместе. Глупая. Я тогда им завидовала: «как было бы здорово пожить вот так же, не от кого не зависеть», думала я. Наверно там наверху кто-то услышал мои мысли и устроил так, что они материализовались, и я до сих пор живу в общаге. И это совсем не здорово. Жизнь в общежитии очень зависима и не свободна. Это я сейчас понимаю. А тогда нам это было не понять. И невдомек было нам, что наши визиты, быть может, кому-то мешали. Но нас не прогоняли. И мы с интересом наблюдали за жизнью взрослых «девчонок». Нам нравилось, что там было позволительно все: курить в комнате, ржать в полный голос, пить вино. А еще запускать в окна местных парней, которые без зазрения совести и не обращая ни на кого внимания, залазили к девахам в постели, тискали, лапали, приставали к ним. А те визжали и смеялись. Иногда ругались. В общем, было весело. Как-то в одно из таких посещений, я встретила в коридоре Костину. Я немало удивилась, что она, оказывается, тоже живет в общаге. В комнате их было двое: она и Белова. У них была идеальная чистота и уют. Порядки у них были тоже другие. Они жили чинно и пристойно. Если и заходили к ним ребята, то свои заводские. И сидели скромно на стульях и никакого бардака! У Галки было много книг с поэзией. Особенно мне понравилась маленькая беленькая книжечка с французской поэзией, девятнадцатого века. Потом, немного пожмотясь, Галка мне её подарила. Я её до сих пор храню и перечитываю. Теперь устав от веселья я заходила к Галке. Просто посидеть в тишине. Мне нравилось с ней общаться, спокойно поболтать, о том о сем, без балагура и показухи. Иногда я заставала там Мельника. Меня всегда удивляло, почему Галка к Юре так холодна. Ведь невооруженным глазом было видно, как он её любил. Такой весь красивый, заботливый, умный.

— Галь, почему ты от Мельника шарахаешься? Ведь он такой классный.

— Отстань. Нравиться он тебе? Вот и выходи за него замуж.

— Ты чего с дубу рухнула? С чего это мне за него замуж-то идти? Я Витьку люблю.

Такие диалоги происходили не редко. А вот ответь Костина Мельнику взаимностью и жила бы, как у Христа за пазухой. Юрка бы её на руках носил. А может, и не носил бы, но не пересеклись бы наши с ним пути-дороги, это уж точно! А может и в правду, не бывает в жизни случайных встреч. Тогда я не понимала, почему я воспринимала этого самого совершенно чужого, равнодушного ко мне человека, да еще и намного старше меня, Мельника Юрку, совсем не так, как остальных твоих друзей. Может, я завидовала Костиной. Мне тоже хотелось, чтобы меня так любили. А может это была ревность. Только вот не пойму, кого к кому: Юрку к Галке или Галку к Юрке. На турбазе, когда для ночевки все пары пытались найти место уединения, я с детским упрямством не хотела уходить из домика, где оставались Мельник с Костиной. Тогда мне казалось, что я берегу Галкину девичью честь. Какая я была глупая. А потом еще удивлялась, что у них не складываются отношения. Может виновато мое воспитание, где ясно и четко было прописано – все постельное, только после свадьбы. Может, я боялась потерять свой идеал, в лице Косиной. Белова всегда фыркала и говорила: «Чего ты на неё молишься, она совсем не такая, как ты про неё напридумывала». А я никого не слушала. Я была упряма в своем убеждении. И как доказательство всему, висел у меня на груди значок, с фоткой Галки Костиной…

Помнишь, как мы провожали в армию Валерку Железного, я поинтересовалась, почему тебя не забирают, ведь тебе было уже 19 лет. Ты тогда отшутился:

— Такие люди как я в тылу нужны. Видишь, у меня даже борода не растет, мне и бриться не надо.

И действительно, те редкие волосинки, которые вырастали у тебя на подбородке, ты просто выщипывал. А я поверила, что из-за этого в армию не берут. И так спокойно стало у меня на душе. Ведь я уже просто не представляла жизнь без тебя. Разлука с тобой меня очень пугала, тем более так на долго. Два года – это же целая вечность! Казалось мне тогда…

Я шла с фотоателье, довольная и веселая. Наконец, изображение на фотках соответствовало оригиналу, то есть на фотографиях я была похожа сама на себя. И очень даже неплохо получилась. Я и фотографироваться то не любила, потому что обычно с фотографий смотрело на меня, что-то ужасно, ну совсем не я. Вот так, мыслями вся в себе, ничего вокруг не замечая, я шла и улыбалась. И опа, передо мной возникла троица. Нет не святая. Самые что ни на есть земные и поддатые: Мельник, Карлов и Вареник. От неожиданности я даже вздрогнула, как обычно покраснела от смущения.

— Ну вот, посмотрите на неё. Гуляет. Нет что бы любимого, в армию собирать, она прохлаждается.

— Я не гуляю, я в фотоателье ходила, фотки забрала.

— Ну-ка, ну-ка покажи. Ух, ты!

И одна фотография исчезла в кармане Мельника. И все мои возражения пролетели у него мимо ушей.

— Мыс Витькой поссорились. И хватит заливать, он мне говорил, что его в армию не заберут никогда.

— Да там специально для него место освободили. Так что беги, прощайся быстрее, пока он еще при памяти. Мы с ним уже это дело отметили.

Ох, как защемило мое сердце…

— Как же так, Вить, ведь ты говорил, что тебя не возьмут в армию!

— Видишь, без меня обойтись не могут.

Тебе было весело, ты шутил. А мне было не до смеха. «Я не хочу», кричало все во мне и протестовало против такого поворота событий. Ведь все так хорошо было. Даже если мы ссорились, ты все равно был рядом. В любой момент я могла увидеть тебя. А что теперь. Два долгих года ты будешь где-то далеко – далеко от меня.

— Как же я буду теперь одна, без тебя?

— Ты ждать то меня будешь?

Как ты мог такое спрашивать? Конечно!

— Буду.

— Охотно верю. – сказал ты свое любимое и глаза твои смеялись.

— Зря всё-таки я тебя не испортил. Хотя так наверняка узнаю, ждала или нет.

Я ничего не понимала, что ты имел ввиду. Какая разница, испортил или не испортил. Я ни с кем не собираюсь ложиться в постель, ни сейчас, ни потом. Но поцеловались мы с тобой тогда по-настоящему. Первый раз!

На проводах были друзья семьи и твои друзья. Народу было много. Все дарили тебе подарки, как на день рождения. А я ничего не подарила. Мне и в голову не пришло, что по такому случаю надо что-то дарить. Взрослая часть провожающих осталась сидеть за столом, а молодые и непоседливые пошли в другую комнату. Там орал магнитофон, купленный тобою, совсем недавно, на честно заработанные деньги. Из девчонок я была одна, поэтому все внимание парней было направленно в мою сторону. Всех, кроме тебя. Ты как будто обо мне забыл. А Мельник, как назло, все приглашал и приглашал меня танцевать. Отказаться было неудобно. Я танцевала через силу. Мне было не до танцев. Да и честно говоря танцевала я ужасно. Мне хотелось побыть с тобой. А тебя все не было. А Мельник все тащил в круг.

Потом, уже после армии, помнишь, ты сказал, что Юрка уже тогда был моим любовником. Какой же ты Витька был дурак!

На следующий день, мы все: твои родители, Вера и я пошли с тобой в военкомат. От туда тебя вместе с другими ребятами отвезли в крепость. Не знаю как сейчас, а раньше перед тем, как развести новобранцев по разным уголкам нашей, тогда еще необъятной, Родины, всех их зачем-то держали какое-то время в крепости. Да, да, в настоящей крепости, с толстенными, высоченными стенами, из красного кирпича, и глазницами вместо окон. В старой, престарой крепости, построенной еще пруссами, в каком-то там далеком веке. Не знаю, зачем это делалось. Но томились там будущие солдаты и сутки, и двое, и трое. Без удобств и практически без еды. Ужас просто. Твои поехали за тобой, а я пошла в школу. Зачем? На уроках я все равно усидеть не смогла – сбежала. Когда я приехала к крепости, народу вокруг было видимо-невидимо. Да тогда в армию ребята шли охотно, не косили, так как не отслуживший считался ущербным. Девчонки с такими «дружить» не хотели.

Веру и теть Зину я нашла быстро. Да это было и не трудно. Они были у боковых ворот. Да и где еще они могли быть. Там Вера пыталась подкупить охранника бутылкой водки, чтобы он выпустил тебя к ним или хотя бы подозвал к воротам. Но караульный был строг и неподкупен. Дядя Вася в это время, пользуясь своим авторитетом бывшего военного, проводил переговоры с командиром у центральных ворот. Подробностей не знаю, но через некоторое время, из крепости тебя выпустили. Ты шел лысый и довольный. Мы все ликовали, а твой папа улыбался и пожимал плечами. «Ну что здесь такого. Ну выпустили. Завтра приедем прямо к поезду».

На другой день я опять прогуляла школу. Ну как я могла туда пойти, ведь мне надо было обязательно проводить тебя. Последний раз, перед долгой разлукой посмотреть на тебя, прижаться к тебе, поцеловать. И помахать рукой, вслед уходящему поезду.

Сначала все шло по плану. Но поезд немного отъехав, вдруг остановился. Тетя Зина, с Верой рыдали. Дядя Вася был сдержан и серьезен. А я не знала, что мне надо делать и поэтому побежала к тебе. Ты высунулся из окна и что-то кричал. Я не расслышала и помотала головой «не слышу». Поезд с грохотом поехал, и ты тоже меня не расслышал. А потом выяснилось, что ты кричал «Дождись меня!!!». И получилось, что мое мотание головой, означало «нет». Вот так бывает. Там на верху все давно уже было предрешено. А мы с нашими намерениями и желаниями противостоять им не в силах. Как бы не старались.

Но тогда я еще об этом не знала…

Лучше бы ты не уезжал. Уже на следующий день вокруг меня образовалась какая-то пустота. Я не знала куда себя деть. И дома не сиделось, и идти не хотелось никуда.

От изобилия свободного времени я стала учиться. Надо же было чем-то себя занять, да и к выпускным экзаменам надо было готовиться.

Мои родители тихо радовались моему такому перевоплощению.

Я выполняла свое обещание тебе честно: ужасно скучала, часто ходила к твоим и каждый день писала тебе по письму, а иногда даже в стихах. А когда я получала письмо от тебя – это был праздник. Такие безграмотные твои письма, написанные ужасно корявым почерком, были наполнены безграничной любовью и добротой. Я просто ощущала это, даже чувствовала вой запах. На сердце становилось тепло и радостно. В этот день я непременно бежала к твоим и делилась своим счастьем. У тебя дома мне были всегда рады…

Ох, как я по тебе тосковала. Я писала: «Попроси своих командиров, чтобы они отпустили тебя в отпуск». Глупо конечно. Какой отпуск. Только, только служить начал. И где! Дальше Мурманска даже! В какой-то заболоченной Сегеже! У меня была возможность съездить к тебе с твоими родителями. Но я почему то не поехала. Наверное, опять моя стеснительность помешала. Но за то я благополучно сдала выпускные экзамены и с облегчением попрощалась с любимой школой. Думаю, что радость переполняла не только меня, а и весь педагогический состав школы.

Я свободна! Поступать никуда не хотелось. Во-первых, надоело учиться. Во-вторых, с моим аттестатом круглотроечным можно было поступить только в ПТУ. ПТУ – это такое училище, где учили рабочим специальностям. А я еще не знала, куда направить свои безграничные таланты. Если честно, я очень хотела быть воспитательницей в детском саду. Я даже пробовала поступить в педагогическое училище, но с треском провалила первый же экзамен.

Папа дал мне немного отдохнуть и устроил на завод «Стройдормаш», в производственно-диспетчерский отдел. Конечно, он хотел как лучше. Думал, что я буду, как все нормальные люди, радоваться такому халявному местечку. Как же он меня плохо знал. Такая работа была не для меня. Мне было там скучно и совсем некуда было применить свою неуемную энергию. Работу, которую мои коллеги растягивали на целый день, я выполняла за два часа. За это, совершенно справедливо, меня в отделе невзлюбили. Ведь я их конкретно подставляла. Но делать так, как делают они я не могла, просто не умела. За это меня шпыняли со всех сторон. От коллег получала за то, что я быстро делаю, а от руководства, за то, что ничего не делаю. Поэтому я просто убегала из отдела в шестой цех. Там можно было поболтать с Костиной. Она тоже была не особо загружена работой, потому что была освобожденным комсоргом цеха, а это значит, что она занималась только комсомольскими делами. А еще в шестом цехе на токарном станке, работала моя подруженция Танюха. Мне очень нравилось смотреть, как с черной болванки срезалась резцом, закручивалась в спираль, разноцветная стружка, и получалась блестящая, новенькая деталь. Мне тоже хотелось работать на станке. Я даже ходила к начальникам цехов с просьбой, взять меня ученицей на токарный станок. Но все, узнав мою фамилию, задавали один и то же вопрос: «А твой папа согласен?» Нет! Конечно, не согласен! Я расстраивалась и злилась на весь белый свет. А потом, как-то Костина сказала: «Посмотри на мои руки. Видишь эти шрамы, обломанные ногти, эту шершавую кожу. Хочешь такое же? Ну тогда сиди в своем отделе, пиши свои бумажки и радуйся, что тебе так повезло!» я успокоилась и больше к станку не рвалась. Ну а посмотреть, как работает Танюха ходила, пока меня от туда не поперли, из-за того что однажды, заболтавшись со мной, Танюха не закрепила деталь, и хватило одного прикосновения резца, как она сорвалась и с бешеной скоростью полетела. Просто странно, что обошлось без жертв. Не знаю этот случай повлиял или еще что было, но Танюху в скором времени перевели в цеховой склад. А вообще мы с подругой любили находить на свои тощие, еще тогда, задницы, всякого рода приключения. Одно время мы прикалывались в школе рабочей молодежи. Таньке приходилось посещать её, так как в обыкновенной школе она десятилетку заканчивать не захотела, а среднее образование в то время было обязательно, для всех без исключения. Одной ей было ходить туда скучно, и я из чувства солидарности составляла ей компанию. Это было веселей, чем торчать дома. Преподаватели в этой школе были какие-то замученные и не очень то заботились о том, чтобы знания доходили до тупых голов великовозрастных учеников. Никто из учителей никогда не интересовался кто я такая и зачем пришла. Я решала за Таньку задачки и даже отвечала на уроках. Танькины оценки в журнале успеваемости приподнялись. Но оканчивала школу она уже самостоятельно, потому что на завод пришли представители политехникума и всех желающих, кто мог вычислить площадь прямоугольника, зачислили в техникум, на вечернее отделение. Мои вечера теперь стали заняты.

Но и при всем при этом, я отчаянно продолжала по тебе тосковать и часто надоедала твоим домашним, своими посещениями. Дверь обычно открывала Вера:

— Невестка пришла. – Громко сообщала она всем.

— Привет, проходи.

Выбегала тетя Зина, выглядывал дядя Вася. Все здоровались, спрашивали, как дела и постоянно пытались меня накормить. Встречали, как родную. Хотя, почему как? Тогда для них я была родным человеком. Если б я пошла за тебя замуж, то у меня были бы самые лучшие в мире свекор со свекровью.

Жизнь моя протекали тихо и размеренно. В загулы не ударялась, даже на танцы не ходила. Единственным развлечением было на то время – это вылазки в общагу…

В тот год зима на редкость была снежная. Идя по протоптанным тропинкам, казалось, что идешь по снежным коридорам. Конец декабря. Скоро Новый год! Мой любимый праздник! Солнечным морозным утром мы с папой, на его мотоцикле с коляской, отправились в лес за елкой. Тогда еще можно было вырубить елочку в лесу. Росли они там неучтенные, где попало, в очень большом количестве. Наш старенький, выносливый мотоцикл не боялся бездорожья, и ездил даже по паханому полю, так что проехать по заснеженному месту, ему было плевым делом. Настроение у меня было, если сказать просто радостное, значит, ничего не сказать. Предчувствие присутствовало чего-то обалденного. И не только потому, что была прекрасная погода. И не только потому, что прогулка по лесу – это всегда здорово и красиво. И не только потому, что скоро, очень скоро, наступит то время, когда запахи хвои и готовившейся на кухне, нашими мамами вкуснятины, вперемешку и по отдельности, будут по-хорошему раздражать наши нюхательные органы. И у всех будет приподнятое настроение. И в новогоднюю ночь, все многочисленное население нашей коммуналки, дружно, не закрывая двери в комнаты, то у одних, то у других, будут встречать Новый год. А может все соберутся у нас, потому что у нас комната была самая большая. Все будут сидеть за круглым столом, возбужденно и весело разговаривать, перебивая друг друга, пить шампанское под бой курантов, кушать, смотреть «Голубой огонек», смяться над шутками Тарапуньки и Штепселя, и горланить песни. А запевал всегда папа. У него был прекрасный, чистый баритон. И он начинал: «По диким степям Забайкалья…» И все подхватывали, и взрослые и дети. И пели так дружно и складно. Нет, не только предвкушение праздника будоражило мое нутро. Предчувствие чего-то большого, давно ожидаемого, чего-то такого!!! У меня часто, перед каким либо событием, возникало это чувство, когда все внутри трепещет и холодит. И хочется бежать, чтобы приблизить это что-то. Я не знала, что именно должно было произойти, но что-то очень хорошее и долгожданное, в этом я была уверенна на сто процентов. «наверное, придет письмо от Витьки» — думала я, трясясь на заднем сидении мотоцикла.

О, зимний лес!!! Так и хочется с разбегу нырнуть в это белое пушистое море, и лежать, долго-долго, наслаждаясь тишиной, и любуясь глубокой прозрачной синевой неба, с плывущими не спеша причудливыми облаками. Лес всегда красив. В любое время года. И весной, когда из под подтаявшего снега, несмело выглядывают первые цветочки, такие нежные и хрупкие подснежники. И летом, когда разного оттенка зелень наполняет свежестью воздух, и птицы в разноголосье подпевают, не попадая в такт шелесту листвы. И осенью, когда деревья пестрят разноцветьем, и под порывами ветра летят парашутиками: желтые, оранжевые, бордовые листья, покрывая землю мягким нарядным ковром. И зимой, когда такая кругом белизна, что глаза режет. И тишина. И, кажется, время остановилось.

Елочку выбрали невысокую и пушистую. Домой приехали счастливые и голодные. Дома вкусно пахло обедом. Мама умела готовить из простых продуктов незатейливо, но очень вкусно. А еще она умела, в нашей единственной комнате, сделать такой уют, что в нем тонули, и казались никчемными, все неприятности и невзгоды. Все вокруг: стены, мебель, сама атмосфера, как бы говорило, «успокойся, все будет хорошо, ты под нашей защитой».

За столом мама сказала: «Витька приехал в отпуск». И что ты, даже не переоделся в гражданскую одежду. Очень хотел меня побыстрей увидеть. Долго сидел, даже уснул.

Моё сердце подскочило, и я подскочила вместе с ним. Забыв про голод, я быстро стала одеваться и… наткнулась на папин взгляд. О-о-о этот колючий взгляд, от него мурашки бежали по коже и сталкивались друг с другом, заставляя вздрагивать тело. От этого взгляда колени подгибались, и хотелось заныкаться где-нибудь, в темном углу, и стать невидимой.

— Сядь на место, нечего бегать, сам придет.

Я была готова разреветься, честное слово. Я так ждала, так хотела этого. Каждый раз мечтала, как будет распрекрасно, когда ты приедешь в отпуск. Представляла, как произойдет наша встреча, что я буду говорить, как мы оба будем счастливы, как я кинусь к тебе в объятия. И мы будем наперебой рассказывать, как мы скучали, как нам не хватало друг друга, как мы любим друг друга. И как мы будем целоваться и обниматься, долго- долго, наверстывая все пропущенные поцелуи и объятия, и запасаясь ими впрок.

Мамино сердце наверное дрогнуло, когда все это она прочитала в моих глазах. И наверное в первый раз в жизни она не поддержала отца.

— Пусть идет. Я обещала Виктору, что как только вы вернетесь, Оля сама к нему придет.

Не знаю, толи то, что мама осмелилась при мне перечить отцу, то ли сам он что-то понял, но его взгляд потеплел, и брови разгладились.

-Пусть сначала покушает хотя бы.

Я моментально проглотила обед и, нет, не побежала, понеслась, полетела. Да так, что ноги не успевали за мной. Сердце бешено стучало и этот стук наверное был слышен из далека, потому что мне даже не пришлось нажимать на кнопку звонка. Дверь твоей квартиры распахнулась передо мной, как только я к ней приблизилась. Я не сбавляя скорости влетела в квартиру. Разгоряченная, красная, сияющая от счастья и радости. Сейчас сию минуту, прямо сию секунду, я увижу тебя, тебя, тебя.

— Тихо, тихо, успокойся. Виктор спит. Раздевайся пока, проходи, остынь.

Вернула меня на землю тетя Зина…

Мы сидели рядом и смотрели друг на друга, глупо улыбаясь.

— Не могу поверить, что ты рядом.

В один голос разом сказали мы и рассмеялись. Тетя Зина тоже смеялась и…вытирала слезы. Никто из нас не сомневался, что это «рядом», в смысле «вместе», навсегда. А оказалось, что можно быть рядом, но совсем не вместе…

Нет, не показалось мне тогда, сейчас я это хорошо понимаю. Когда я одевалась, в твоих глазах проскользнуло разочарование, и губы скривились в усмешке.

— Это что? Это та шуба о которой ты мне писала?

— Мне ее мама из Москвы привезла, а папа подогнал по фигуре.

— Ха-ха-ха! Какая же это шуба. Это просто пальто из искусственного меха.

Я пожала плечами — ну и что. Меня тогда, впрочем, как и сейчас, совершенно не расстраивало, что мех не настоящий. Ну и хорошо – зато звери живы.

— А это что за колпак?

Не унимался ты.

— Это шапочка, мне ее мама связала.

Я и вправду не понимала, что тебя могло так рассмешить. Вязаные шапочки были тогда очень модными в нашем окружении. Все ходили в самосвязанных шапках. Это было круто. А ты наверное ожидал во мне увидеть повзрослевшую дамочку, в норковой шубке. А я за этот год совсем не изменилась. Все такая же девчонка – недотрога, подросток, в соответствующей одежде. И в новогоднюю ночь, когда наши родители, в вашей квартире, безмятежно встречали 1976 год, а мы в нашей комнате, наоравшись с Серегой Карловым и Юркой Мельником песни под гитару, остались одни. Не потому я не отдалась тебе, что не хотела близости, хотя по правде сказать, особого желания терять девственность у меня не было. Нет, не по этому. А потому что, представила себе, как опять искривятся твои губы, в презрительной усмешке, когда ты увидишь на мне, не дорогое шелковое кружевное белье, как наверное ожидал, а обыкновенные трикотажные трусики. Лишь по этому я сказала «Нет».

Что-то изменилось в наших отношениях. Нет, с моей стороны все было по-старому. Я по-прежнему тебя любила, безмерно и слепо. Но от тебя не исходило тепло, не было в тебе прежнего огня…

Ты опять приревновал меня к Мельнику. Почему!? Сам же нас всех собрал у себя дома, попраздновать. Сам же вручил меня Юрке, когда на улицу вышли, чтобы меня ветром не унесло. Метелища тогда была, жуть! Сам же потом куда-то исчез. А я, как всегда, осталась во всем виновата.

Отпуск закончился, и ты уехал служить дальше. Не знаю как ты, а я все равно скучала по тебе. Но письма были уже не в стихах…

Весной 1976 года я попала в больницу с аппендицитом. Мне сделали операцию, и я отлеживалась в многолюдной палате. Посещения были разрешены строго по расписанию, и только в выходные дни. Время тянулось долго и скучно. И я писала тебе письма, в которых подробно рассказывала, что со мной было, и что происходит в данный момент. Ответа от тебя все не было и не было. В советское время в больницах держали долго, самое малое 21 день и до полного выздоровления. И вот наконец-то, долгожданное письмо от тебя! Открываю! Читаю! Бр-р-р, какое холодное письмо. Без сострадания и горячих поцелуев. Но прочитав его до конца, я все поняла. Невероятно! В тоже самое время, когда я корчилась от боли, лежала на операционном столе, боролась со сном в реанимации, ты, наглотавшись какого-то газа, во время взрывных работ, лежал в госпитале, почти в коматозном состоянии. «Бедный, как же тебе наверное плохо». Подумала я тогда и … написала тебе письмо полное любви и нежности.

Как-то в больницу ко мне пришла Костина. Да не одна. С вашим дружком, который недавно вернулся с армии, с Виноградовым. И сообщила мне, что выходит за этого самого Сашу замуж.

— А как же Мельник?

Наивно удивилась я, даже не подумав, что это не корректно по отношению к Виноградову. Но Санька не обиделся и не возмутился, а только хмыкнул в свои черные усы и сказал.

— Кто не успел, тот опоздал.

Оказалось, что Мельник давно уехал в Пермь учиться на водителя троллейбуса. И как выяснилось уже потом, через много лет, не потому Галка не захотела связать свою жизнь с Юрой, что он ей не нравился, просто этот любвеобильный Юрий Мельник, своей возлюбленной Галине Костиной, ни разу не предложил выйти за него замуж. Вот и вся причина. Толи Мельник не решался из робости и нерешительности, предложить себя в качестве мужа, толи просто не хотел быть им. Любви и тела хотелось, а ответственности не хотелось. Свободолюбивый, оказалось. Вот ведь в чем дело. И расскажи мне Костина об этом сразу, не попалась бы я на его удочку. Ну, чего уж теперь. А тогда мне стало его очень жалко. Ведь я как думала: «Какой бедный, несчастный, отверженный. Как же ему наверно тяжело и больно. Его любимая выходит замуж за другого». Ай-я-я-й, ой-ё-ё-й!

На свадьбе у Сашки с Галкой, мне было не ловко и одиноко. Во-первых, меня заставили одеть платье. Костина сказала:

— Хочешь погулять у меня на свадьбе, одевай платье. Без платья не пущу.

А сама в загс меня не взяла. Места для меня в машине не хватило. Для меня!!! Не хватило места!!! От этого я была в большом огорчении. Ну, зачем, скажите мне, пожалуйста, надевать платье и туфли, если меня не берут с собой в загс? Ну, на кой мне быть в платье, если свадьба гуляется в грязной деревне «Пёрышкино». Нет, конечно же я люблю этот населенный пункт. Сосновый лес, озеро, природа, чистый воздух. Красота. Но летом! Перышкино – малая родина Костиной и Беловой. Там жили их семья: мамы, папы, сестры, братья. Друзья, коровы, свинья, куры, кошки, собаки и т.д. Это чудесное место для отдыха. Я любила там бывать, когда Галка брала меня с собой. Там я пила парное молоко. Ела свежевыпеченный хлеб. Дышала деревенским, пропитанным навозом воздухом. Слушала деревенские мотивы: кудахтанье кур, кукареканье петухов, мычание коров, жужжание мух, бьющихся об оконное стекло. И все это мне напоминало малую мамину родину – очень любимый мною город Буй, в Костромской области. Дом из бревен, дедушка, русская печка, детство…

Короче, в платье, может, я и выглядела привлекательно, но чувствовала себя, как не в своей тарелке.

За свадебным столом было очень тесно. Место мое было далеко от подруги. С левой стороны, меня притеснял парень, освобождая место для своей девушки, которая сидела рядом с ним, с другой стороны. Справа стоял другой стол, буквой «Г», и я упиралась в него ребрами. Это было не приятно. Напротив меня сидел, среди размалеванных, местных девиц, как в цветнике, Юрка Мельник. Девицы, со всей дури, пытались завладеть его сердцем, постоянно подливая в рюмку, накладывая в тарелку и заглядывая в глаза.

— Юрочка выпей, Юрочка закусывай.

Мне стало противно смотреть, как девицы, как бы невзначай, трутся своими грудями, об умиленно и глупо улыбающегося Мельника. И я ушла из-за стола. Мой сосед слева очень этому обрадовался, и сразу захватил освободившуюся территорию. Праздник проходил где-то в стороне от меня. А я сидела на веранде, думала о том, что Костина очень не права, что совсем забыла о моем существовании, и обижалась. Одиночество мое было не долгим. Дверь из комнаты открылась, и от туда вынесли тело Мельника. Да, не о такой развязке мечтали грудастые девицы. Мельника разложили на диване, и он удовлетворенно, почмокивая, пристроил свою голову у меня на коленях. А я почему-то не встала, не скинула его голову с колен, не ушла. Мне его было жалко. И теперь я обижалась не только за себя, но и за Юрку тоже. Когда он проснулся и оторвал взъерошенную голову, с помятой мордой своего лица, с моих колен, то очень удивился, увидев, на чих коленях, покоилась его дурная голова.

— А ты здесь откуда?

Вот это да!!!

Остаток вечера, ночь, второй день свадьбы, мы провели вместе. Нет, это опять не то что ты подумал. Просто рядом. Не совру, он не был мне безразличен. Симпатия присутствовала. Да и как было не симпатизировать. Красавец – первый парень на деревне. А костюмчик то, какой! А ведь это важно, чтоб костюмчик «сидел». Правда, как потом выяснилось, не его костюмчик-то был, брата его, того же самого Толика, чей магнитофон, на турбазе, так привлек мое внимание к Юрке. Да, был симпатичен, но не более того. Потому что у меня был ты, Витек, и любила я тебя!

А ты писал, все реже и реже, без поцелуев и слюней. А мне так хотелось, чтобы в твоих письмах была страсть, любовь, теплота. Чтобы как раньше, как в первый год службы. Я тогда не понимала, что происходит, почему ты так остыл ко мне. И я теплила себя надеждой, что мне это просто кажется.

Как-то, тоскливым вечером, я повстречала старшую сестру, своей давней подружки Ольгуни, Татьяну. Посидели за бутылочкой винца. По вспоминали, как весело проводили время в Прегольском, на «зеленых островах», и просто, праздно шатаясь по городу, с той самой, не слабо пьющей компанией. Конечно, зашел разговор о парнях. Татьяна похвасталась, что её Колька, так её любит, что даже, когда ему в армию написали, что она гуляет с другим, он не поверил никому. А ей написал, что мол, «делай Танюха что хочешь, только замуж не выходи, дождись меня, там разберемся». Вот оно как! Меня это так тогда поразило! «Вот это любовь! Какое доверие!» И я сделала такую глупость, что до сих пор об этом жалею. Я написала тебе то злосчастное письмо, в котором решила испытать тебя на предмет любви и доверия. Я спросила тебя, что ты предпримешь, если вдруг узнаешь, что я, допустим, встречаюсь с другим. И более того, скажу, что выхожу замуж за другого. Дура я, дура! Я то думала, что ты напишешь толстое письмо с уговорами не торопиться и с признаниями в любви. Чтобы как у Татьяны. Мне казалось, что ты обязательно будешь бороться за свою любовь. И я бы тогда ответила, что просто проверяла тебя, что никого я не люблю, только тебя, что мечтаю и хочу выйти замуж только за тебя, обожаемого и любимого моего! А ты бы обрадовался, что все так хорошо разрулилось! Вот такая картина рисовалась в моей больной, бестолковой голове. Ан нет! Не тут то было! Ответ прозвучал по-другому: «Я так и знал, что ты такая пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи……..» Никогда! Слышите! Никогда не проверяйте чувства своих любимых! Результат может очень вас разочаровать!

Письма прекратились. Ты не писал, потому что все уже сказал. А я не писала, потому что считала себя оскорбленной и обиженной. А оправдываться, раз ты ничего не понял, я считала ниже своего достоинства. Глупость породила другую глупость. Это закономерно.

Тебе оставалось служить три месяца. Умирает твоя бабушка. Тебя отпускаю на похороны. Я знала, что ты обязательно придешь ко мне. Я очень надеялась, что мы спокойно поговорим и выясним все. Я очень хотела, чтобы ты понял меня. Я все еще любила тебя…

Ты пришел. Пьяный. Неопрятный. С перекошенного злостью лица на меня смотрели исподлобья твои налитые кровью глаза. Я испугалась. Ты даже не поздоровался. Просто спросил.

— Выйдешь за меня замуж? Говори сейчас да или нет.

— А если нет, что тогда?

— Тогда я поеду обратно и там женюсь на другой.

— Что, есть желающие?

— Да. И я ей уже обещал.

Ах ты обещал, вот в чем дело! Меня тогда просто как током дернуло. И в голове все прояснилось. И мне многое стало понятно. Значит, пока я здесь терялась в догадках, страдала, и так далее, ты там в далекой Сегеже, заимел другую. Так сказать «запасной вариант» или может я «запасной вариант». А вы там все давно уже совершили и решили. Ох, как меня прямо всю взорвало изнутри. И на кого ты меня променял! Подумать только! На ущербную девушку Таню. Не только значит, посылочки она тебе передавала, а еще и твою плоть удовлетворяла. Это удобно. И сыт и обласкан, и все в одном месте. Далеко ходить не надо. Да и как же ты ее теперь обманешь. Нельзя, она и так Богом обижена.

— Ну, раз обещал, женись.

Вот и поговорили.

Мне тогда и в голову не пришло, что это тоже могло быть проверкой! Я проверяла тебя, ты проверял меня! Почему бы и нет! Долг платежом, как говориться. Никто из нас проверку не прошел. Никто даже не попытался разобраться, выяснить, понять. Без нервов, водки и амбиций. Трезво и мудро. Нет, для нас это было недосягаемо. Мы просто развернулись и пошли прочь друг от друга! Ау! Любовь! Где ты?

Из армии ты вернулся вместе с Танечкой. Я узнала об этом совершено случайно. В обычный будний день, после рабочей смены, в толпе работников завода, я шла домой. Почувствовав на себе взгляд, я подняла голову и посмотрела в окно твоей квартиры. Вы стояли рядом, и ты показывал ей меня. Маленькая, щупленькая, бледненькая, она смотрела на меня, грустно и безразлично. Не могла я смириться с мыслью, что у нас все кончено. Мне казалось, ты перебесишься и как обычно прибежишь в соплях и слезах, с мольбой о прощении и доказательствами своей огромно любви ко мне. А ты просто взял и привёз Таню.

Так же я совершенно случайно узнала, что вы подали в загс заявление и роспись у вас будет 7 января.

Ах ты вот так! Да!

Ну и мы не лыком шиты! И щи лаптем не хлебаем! И что там еще!!! И я затащила, отчаянно упиравшегося Мельника в загс. И о чудо! Нам не надо ждать положенных трех месяцев! Есть свободное место на 8 января! Жаль, что не 7-го, но и 8-го тоже не плохо. Вот так-то! Знай наших! Ура!!! Счет 1:1!

Бедные мои родители. Для них это был удар под дых. Ни сватов, ни намека. И всего месяц на подготовку. А надо же, чтобы все было как у людей. И машины наряженные, и платье с фатой, и пышное застолье.

7 января мимо моего дома, с ревущими сигналами, медленно ехали разнаряженные лентами, кольцами, куклами машины. В одной из них, мстительно улыбаясь, торчала твоя физиономия. И, о небо! В другой машине я увидела свою, как мне казалось тогда, лучшую подругу, Кальную Танюху. Ту самую Танюху, с которой мы были ближе, чем сестры! С которой, мы даже одевались одинаково! С которой, «и хлеб горбушку и ту пополам»! И она у тебя на свадьбе! Свидетельница!!! Какое коварное предательство!!! Этот факт меня огорчил, даже больше чем остальное. Ошарашенная, я стояла и смотрела в след, уезжающему свадебному каравану.

Не знаю, как ты отпраздновал свою свадьбу, а я свою почти не помню. Все пили, ели, танцевали, кричали «горько», а мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Потом мне кто-то рассказывал, что ты приходи, но тебя не пустили, побоялись, что будешь скандалить.

А может, ты хотел украсть меня? Ха-ха-ха!

Я еще была беременна, когда твоя Танюша родила тебе сына Васеньку. И вы уехали к ее маме в Мурманск. И исчез ты из моей жизни на целых три года.

За то приехала из Мурманска Валентина. Устроилась работать на завод и мы как-то с ней сдружились. Почему меня к ней тянуло? Может потому, что я от неё узнавала, как складывалась твоя жизнь, что происходило в твоей семье, в отношения, меду тобой и Танюшей. И я убеждалась, что нет любви то у вас, нет любви-то. И опять заходилось мое сердце от нахлынувшей надежды, на то, что все, что с нами происходит, это временно, что все скоро переменится. Что все-таки у нас с тобой это было настоящее, а сейчас, просто какой-то затянувшийся период ссоры. Но он, как и бывало раньше, обязательно кончиться и мы опять помиримся и будем вместе, как когда-то мечтали, сидя долгими вечерами, на лавочке у твоего подъезда.

Я была глупа и наивна. Зачем Валентина меня не прогоняла. Однажды позвонив к нам в отдел, она таинственным шепотом сказала: «Приходи ко мне во время обеда». «Ну вот, — подумала я тогда,- вместо обеда, придется тащиться на другой конец завода к Валентине, на очистные сооружения». Я увидела тебя издалека, ты стоял в дверях лаборатории и наблюдал за мной. Мое сердце ёкнуло и куда-то упало. Я не могла себя сдержать, я почти летела, ноги не успевали за всем остальным. Воздух переполнял легкие, и я от этого задыхалась. Невероятными усилиями я заставила себя снизить скорость. И к тебе я подошла, как мне показалось, степенно и как бы прогуливаясь рядом. Ах как мне хотелось прильнуть к тебе всем телом, обхватить руками, прижаться так, чтобы почувствовать тебя, такого родного, любимого…

Но ты был чужим мужем, и я не посмела. А что я тоже была чужой женой, я как-то и не вспомнила. В тот первый твой приезд, промелькнуло что-то теплое между нами, или мне это только показалось? Странно, при такой страстной любви к тебе, не ты стал моим первым мужчиной, и не ты был моим первым любовником. То что должно было произойти между нами еще перед армией или хотя бы во время твоего отпуска, произошло только во второй твой приезд. Помнишь? В сосновом бору. На берегу озера. В шалаше.

Мы оба понимали, для чего поехали в любимое с детства местечко. В предвкушении меня трясло. Я смотрела, как ты ставишь палатку, разжигаешь костер, готовишь еду, и думала, какие вы с Мельником все-таки разные. Если бы мы вот так выехали на природу с Юркой, все это мне пришлось бы делать самой. Я тебе тогда сказала об этом, а ты ответил: «Это мужская работа и ее должен делать мужик». «А что должна делать женщина?», спросила я. «А женщина должна наслаждаться природой». А потом наступила ночь. Огромные звезды висели так близко, что казалось, можно было до них дотянуться рукой. Ты плел какую-то чушь про инопланетян, про спутники с которых за нами наблюдают и еще про что-то. Я слушала тебя, делала вид, что верю, смеялась. Горел костер, дрова потрескивали. Вокруг было темно-темно. А мы были одни, как на необитаемом острове. Мы сидели, обнявшись и мне было так тепло и уютно рядом с тобой у костра, под звездами. Так хорошо, хорошо, что не хотелось больше ничего. Просто вот так сидеть и болтать ни о чем.

Детородным органом природа тебя не обделили. Другие, на моем месте визжали бы от восторга в неограниченном оргазме. А я. Да, да, все твои старания были напрасны. Секс на то время меня интересовал меньше всего. Я была фригидна. И не только с тобой. Наверное, поэтому Мельник гулял от меня налево и направо. Но не моя вина была в этой холодности, просто не проснулась во мне женщина, на тот момент. Вот если бы сейчас! А тогда мне было просто хорошо, когда ты был рядом. Я любила тебя.

В следующий раз ты приехал зимой. Мы встретились у Валентины. Она уже жила в своей маленькой двухкомнатной квартире на улице Павлика Морозова. Эта квартира стала местом наших встреч. Валентина не возражала, и даже выделяла нам маленькую комнату для уединения. А может, таким образом, она хотела исправить свою ошибку. Но кто может с точностью определить грань между добром и злом. Где эта граница между справедливостью и жестокостью. У каждого свое понятие о порядочности. У каждого своя правда. И в погони за своим счастьем, мы парой не замечаем, как делаем больно другим…

Я провожала тебя в аэропорту. Кикабидзе пел свое: «по аэродрому, по аэродрому, лайнер пробежал как по судьбе… для кого-то просто летная погода, а ведь это проводы любви». Наверное, в моих глазах промелькнуло что-то: грусть, сожаление, безысходность. Мне казалось, что эта песня про нас. Все что сейчас пел певец, касалось нас с тобой. Ты уловил, почувствовал, что я думаю.

— Посмотри мне в глаза. В следующий раз я приеду к тебе совершенно свободный.

Я была готова подпрыгнуть до неба от счастья. Неужели, неужели это случиться, мы будем вместе навсегда, на всю жизнь!

— О, как я люблю тебя!!!

Но…

Нельзя построить своего счастья на несчастье других! Не получиться! Кто-то там, на верху строго за этим следит! И скорее всего, остаются несчастливы все. Может кому-то и делается исключение, но не мне.

Ты не наврал. Действительно, приехал совершенно свободным. С Танюхй ты развелся. Дети остались без отца. Счет открылся, три несчастных человека уже есть.

Все происходило как всегда. Встретились, радовались, целовались, обнимались и все стальное. На очередной Валентининой свадьбе, ты собирался всем объявить о наших с тобой намерениях. Мы договорились встретиться и вместе и пойти на свадьбу. Я пришла нарядная и красивая. Купила цветы. И… прождала тебя два часа. Не дождавшись, пошла в ресторан одна. Вас там не было. Я ехала домой и недоумевала. Почему Валя не сообщила мне, что все отменяется? Почему не пришел Виктор? Что-то случилось! Жаль, что тогда не было мобильных телефонов. Обиженные друг на друга, мы встретились, как всегда у Валентины. Я рта не успела открыть, как вы с Валей ошарашили меня вопросом, в один голос.

— Почему ты не пришла?

— Как???

— Виктор так расстроился, весь вечер в ресторане сидел, сам не свой!

— Я! Я прождала его два часа в условленном месте, а потом искала вас в ресторане. Что у вас случилось?

— Мы в последний момент решили гулять свадьбу в другом ресторане. Но как же вы не встретились, если были в одном и том же месте, в одно и то же время?

— Да его там не было!

— Ты не пришла!

Вот и все!

Все, что я говорила, оправдывалась, доказывала, все пропускалось мимо ушей. Ты был тверд в своем убеждении, что я вру. Какая-то мистика. Получается, что мы просто не узнали, не увидели друг друга. Как это объяснить? Но кто, если не тот, что сверху, поставил ширму между нами тогда?

После этого случая все изменилось, перевернулось с ног на голову, все пошло кувырком. Ты резко отдалился от меня. Я надоедала Валентине своими посещениями. Я надеялась встретить у нее тебя. Но ты не приходил. Я набиралась смелости, и сама шла к тебе. Тетя Зина, с дядей Васей, как всегда встречали меня с улыбкой. Ты смотрел на меня отчужденно и холодно. «Опять приперлась» — читала я в твоих глазах. Я ничего не могла понять. Ну что произошло? Неужели, из-за того, что мы не встретились в этот злополучный день, ты разлюбил меня? Более того, я стала тебе противна? С чего я взяла, что ты меня любил до того? Ведь ты мне никогда не говорил, что любишь меня. Может и не любил вовсе. Зачем тогда все? Встречи, расставания, мечтания, обещание. Зачем?

Я это поняла. Потом, чуть позже. Когда застала тебя с твоей соседкой. Я пыталась с ней поговорить, я еще на что-то надеялась. Она пыталась меня зарезать кухонным ножом. Она тоже считала, что имеет на тебя права.

— Вить, что происходит?

А в ответ тишина.

— Ты что, меня не любишь уже?

— Почему уже, я и раньше не любил.

— Для чего тогда все это было нужно?

— Я хотел тебе отомстить. Чтобы ты почувствовала все то, что чувствовал я, когда ты меня предала.

Ну, теперь все ясно и понятно!

— Дурак ты, Витек. Пока!

Я ушла навсегда. Соседка тебя тоже не заполучила. Счет несчастных продолжался.

Теперь я точно знала, что не быть нам вместе с тобой никогда. Но ты сидел в моем сердце, как заноза. От этого оно постоянно кровоточило. Я знала все про твою жизнь. С кем сходился-расходился, как жил поживал. Странно, но твои «жены» были все намного моложе тебя и не дурны собой. Что они в тебе находили. Красивей чем был, ты не стал. Наоборот, чем больше ты пил, тем страшнее и глупее становился. Жизнь давала тебе шанс начать нормальное существование. Тебя познакомили, подозреваю, что Валентина постаралась, с прекрасной женщиной Светланой. Умная, деловитая, хозяйственная. Вцепился бы и жил. Что интересно, у нее день рождения, как и у меня, 27 ноября, только она постарше меня на пару лет. Не знаю, что она так долго терпела тебя. Не любила ведь. Я точно знаю. Но каждому терпению есть конец. Еще один несчастный человек. Приплюсуй в этот список еще и своих родителей. У них сердце разрывалось, глядя на твою никчемную жизнь. А что они пережили, когда ты угодил в тюрьму.

Это было в новогоднюю ночь. Это был первый новогодний праздник, который мы отмечали врозь. Новый год ты, Валя, Вера и приближенные встречали в Вериной квартире. Ты решил развлечь всех фейерверком. Откуда-то появился любопытный подросток и… За свое любопытство, паренек расплатился пальцем правой руки. Тебя обвинили в изготовлении взрывчатых веществ и в непреднамеренном членовредительстве. Все это потянуло на четыре года строгого режима. Видя, как убиваются от такого горя твои сестры, я поддалась на их уговоры, и написала тебе письмо. Дабы подбодрить, поддержать и приподнять твое совсем упавшее настроение. Ты ответил. Я опять написала и т.д. Через четыре месяца тебя выпустили, заменив заключение на условный срок. Твой папа постарался. Ездил в Москву, оббивал пороги, добивался пересмотра дела. Тебе с папой повезло.

Ты мне предложил выйти за тебя замуж. Смешной. Ты в это время не видел меня, потому что мы говорили по телефону.

— Глупый, я же тебе писала, что я беременна.

— Ну и что, сделай аборт.

— Нет, я буду рожать.

— Ну, тогда я не согласен.

Подумать только, он не согласен! Не нужна я ему с двумя детьми! Мне значит, его двое детей не мешают, а ему мои помешали! Ну что вы скажете на это!

— Знаешь, даже если я бы не была беременна, не пошла бы за тебя уже. Правда.

— Зачем же ты писала тогда?

— Сестры твои попросили.

Ту-ту-ту, заплакала трубка телефона. Не до тебя мне тогда было. Хотя, не скрою, когда встречала или просто видела тебя, сердце мое ёкало и вздрагивало. Ты безрассудно топил свою жизнь в водке. Не держался не на оной работе. С твоими золотыми руками, ты мог бы реализовать свою энергию на благое дело. И женщину тебе опять нашли. Живи! Нет! Вот и болячку свою ты через нее, через водку любимую заполучил. И выздоравливать не захотел. Вытаскивали тебя изо всех сил, а ты не захотел…

Что-то я отвлеклась. Забылась совсем. Валя на меня так ожидающе смотрит? А, уже все с тобой попрощались, оказывается. Осталась только я одна. Надо подойти к гробу. Что ж меня так трясет то? Нет, поцеловать я тебя, пожалуй, не смогу. Лежишь, как живой. Буд-то спишь. Успокоенный такой, красивый. Надо же, ты красивый! И руки мягкие.

— Прости меня…

Прошептал ветер в правое ухо.

Кто это?

Обернулась! Нет никого!

Это ты!!!

Вот и не верь после этого в потустороннее.

— И ты меня тоже прости. Прощай, Витек.

Песок, вперемежку со снегом, мягко падал на крышку гроба. Бум-бум-бум…

Надо же, не трясет больше. Это, наверное, ниточка, за которую кто-то там наверху постоянно дергал, оборвалась.

А на поминки я, пожалуй, не пойду…

P.S. Зачем я это написала? Не знаю. Знаю почему! Потому что нет уже со мной, моих дорогих, любимых папы и мамы. Им, наверное, было бы не очень приятно узнать кое-какие подробности обо мне. И нет уже твоих родителей, которым, могло бы показаться, что я опять пытаюсь оправдаться. А все остальные, я очень на это надеюсь, не обидятся на меня, за эти размышления у гроба…